— Вот здесь лежит прах того благочестивого синьора и его супруги.
— Достойное место, — заметила Жанна и незаметно поморщилась: баронесса, даже не подозревая, своими фразами беспощадно выбивала ее из торжественно-задумчивого настроения.
Ни остатки яслей Христа, ни икона Богородицы «Салус Попули Романи», написанная самим евангелистом Лукой, не вызвали теперь приподнятого состояния души.
— А почему икона так называется? — спросила Жанна для того, чтобы что-то спросить.
— Дарующая здоровье народу римскому? — подхватила баронесса. — Да потому что в 590 году в Риме свирепствовала чума. И папа Григорий Двоеслов, причисленный потом к лику святых, держа в руках эту икону, стал обходить город крестным ходом. И вступив на мост, ведущий к замку, он увидел ангела, который вкладывал меч в ножны. Поэтому-то замок и назвали замком Святого Ангела, а икона получила имя «Салус Попули Романи». Теперь к ней за помощью обращаются во время всяких напастей, черных смертей и моровых язв. Пойдем, дорогая, на площадь, у нас мало времени.
Спускаясь по ступеням церковной лестницы к экипажу, баронесса сказала:
— На этих ступенях служители церкви жгут книги, объявленные еретическими. А лет так сто пятьдесят назад здесь же римский плебс короновал Кола ди Риенцо. Ну того проходимца, сына булочника или трактирщика, считавшего себя бастардом императорской крови. Надо отдать ему должное — заваруха вышла отменная. А давай-ка сейчас отправимся к замку Святого Ангела! Должна же ты посмотреть на это место, раз уж видела икону!
Жанна молча кивнула.
…Пользуясь тем, что госпожа уехала осматривать Рим, Жаккетта решила тоже устроить себе небольшой праздник и выбралась побродить по близлежащим улочкам.
Ей хотелось просто присмотреться к Вечному городу, без спешки и суеты, не мечась вместе с госпожой Жанной от Ватикана к новому зданию канцелярии или прочесывая лавчонки.
Сегодня Жаккетта решила быть сама себе госпожа.
Она прошла пару кварталов, глазея по сторонам и чувствуя себя свободной и счастливой. Как здорово идти, не зная куда!
Миновала маленький, но шумный рынок, зашла в пару церквушек, попавшихся на пути.
Мимо промчалась стайка громкоголосых римских мальчишек, которые верещали на все лады:
— Магателли, магателли, магателли!
В этих выкриках было такое восторженное ожидание чуда, что Жаккетта подобрала юбки и припустила вслед за мальчишечьей ватагой, рассчитывая непременно узнать, что же это за «магателли».
Чудо, к восторгу Жаккетты, состоялось.
На крохотной площади, образованной слиянием двух улочек и украшенной невысоко выступающей над землей у стены одного из домов древней статуей, настолько помятой колесом времени, что уже нельзя было разобрать, мужчина это или женщина, — на этой площади два кукольника давали музыкальное кукольное представление.
На землю была положена толстая, гладко оструганная доска, с одной стороны которой был воткнут в просверленное отверстие колышек. К колышку одним концом была привязана веревка. На веревку были нанизаны три фигурки, одна женская и две мужские. Второй конец веревки обвязывал ногу пожилого кукольника, который играл на волынке и дергал ногой.
И все, этого оказалось достаточно, чтобы куклы жили.
Они танцевали, размахивали руками, качали головками. Помощник кукольника, мальчишка чуть постарше тех пострелят, что сейчас присев на корточки и раскрыв рты смотрели на танцующих кукол, пел красивую песенку, размахивая руками в такт музыке и прыжкам кукол.
Люди, столпившиеся вокруг уличных актеров, тихонько подпевали ему.
Жаккетта стояла около доски с танцующими куклами и восторженно глядела на их представление до последнего, пока кукольники не собрались уходить.
Каждый раз, когда мальчишка обходил с шапкой зрителей, она честно кидала в нее монетку, и это тоже было удовольствием: наблюдать, как падает маленький медный кружочек в подставленный колпак и звякает там о другие монетки.
Но вот пожилой кукольник снял с веревки кукол, вынул колышек из доски, намотал на колышек веревочку и убрал весь свой крохотный театрик в мешок.
Мальчишки, вместе с Жаккеттой смотревшие представление до конца, жалобно загудели.
Кукольник что-то им сказал, отчего мальчишки расхохотались и, сорвавшись с места, унеслись, как стайка воробьев.
Кукольник с улыбкой вскинул мешок за спину. Проходя мимо Жаккетты, он потрепал ее по щеке.
Его мальчишка, прижимая в груди обмякшую волынку, вприпрыжку поспешил вслед за хозяином.
На площади остались только непонятная статуя и застывшая, все еще переживающая представление Жаккетта.
Из оцепенения Жаккетту вывел запах жареной на добром оливковом масле рыбы, непременно щедро приправленной свежей зеленью и спрыснутой лимонным соком.
Жаккетта потянулась в ту сторону, откуда ветерок принес этот запах, уже зная, на что истратит последнюю мелочь.
Статуя осталась в недолгом, по ее меркам, одиночестве. Завтра около нее все повторится — и представление уличных актеров, и народ. Как всегда. Статуя-то знала, кто она на самом деле. Это у людского племени память короткая.
