Я решил, что это логично, кто на меня и повлиял-то, если не она? (В «Золотом храме» она, кстати, на каждой странице, только зовут ее «мисс Патульски» – я уже тогда был находчив.)
– Кому? – спросила тетенька из пресс-отдела.
– Это моя бывшая учительница, пошлите ей книжку, а я поставлю автограф и, может, напишу что-нибудь…
Я был страшно доволен, пока дяденька из пресс-отдела меня не перебил:
– Вообще-то, мы думали, может, какую-нибудь фигуру национального масштаба.
Я очень тихо сказал:
– Мисс Рогински – пошлите ей, пожалуйста, книгу, хорошо?
– Да-да, – сказал он, – конечно, всенепременно.
Помните, я не спросил, за кого играет Черчилль, потому что у мисс Рогински был такой тон? Видимо, у меня вышел такой же. Короче, явно что-то произошло, поскольку дяденька мигом записал ее фамилию и спросил, «-ски» или «-ская».
– Через «и», – сказал я, уже отматывая назад прошедшие годы, сочиняя для нее просто-таки фантастическое посвящение. Ну сами понимаете – умное, скромное, блестящее, идеальное, в таком духе.
– А имя?
И на меня опять напрыгнул сегодняшний день. Я не знал ее имени. Я всегда называл ее «мисс». И адреса тоже не знал. Даже не знал, жива ли она. Я не бывал в Чикаго десять лет; я единственный ребенок, предки скончались, кому нужен этот Чикаго?
– Пошлите в Начальную школу Хайленд-Парка, – сказал я и сначала решил, что напишу так: «Для мисс Рогински – роза от вашего позднего цветика», но подумал, что это слишком самодовольно, и решил так: «Для мисс Рогински – репей от вашего позднего цветика», это будет скромнее. Чересчур скромно, решил я затем, и на том искрометные идеи закончились. Ничего не приходило на ум. А потом я подумал: вдруг она меня даже не помнит? Столько лет, сотни учеников, с чего бы ей? И в отчаянии я написал так: «Для мисс Рогински от Уильяма Голдмана – вы меня звали Билли, говорили, что я поздний цветик, и эта книга для вас, я надеюсь, вам понравится. Я учился у вас в третьем, четвертом и пятом классе, большое спасибо. Уильям Голдман».
Книга вышла, и критики ее уничтожили; я сидел дома, аналогично поступал с запасами спиртного и приходил в себя. Мало того что меня не провозгласили самым ярким голосом со времен Кита Марлоу[24] – мою книгу даже не прочел никто. Нет, неправда. Ее прочла куча народу, и всех я знал лично. Но пожалуй, справедливо будет сказать, что ни один незнакомец ею не упивался. Это было мучительно, свою реакцию я описал выше. И когда пришла записка от мисс Рогински – с опозданием, ее послали в «Нопф», а те не торопились переправить мне, – слово ободрения уже очень бы не помешало.
«Уважаемый мистер Голдман. Спасибо за книгу. Я пока не успела прочесть, но уверена, что это прекрасная работа. Конечно, я вас помню. Я помню всех своих учеников. Искренне ваша, Антония Рогински».
Какой облом. Она меня вовсе не помнила. Я огорошенно пялился в записку. Люди меня не помнят. Ну правда. Ничего я не параноик – я просто имею обыкновение утекать из воспоминаний. Меня это не особо тревожит, вот только, пожалуй, я сейчас соврал; еще как тревожит. Отчего-то у меня очень высокие показатели забываемости.
И когда я это прочел, когда оказалось, что мисс Рогински такая же, как все, я обрадовался, что она так и не вышла замуж, и вообще, она никогда мне не нравилась, фиговая она была училка, и поделом, что ее зовут Антония.
– Я не хотел, – затем сказал я вслух. Я был один в своей однокомнатной конуре в шикарном Вест-Сайде на Манхэттене и говорил сам с собой. – Простите, простите, – продолжал я. – Честное слово, мисс Рогински.
А случилось, ясное дело, вот что: я наконец заметил постскриптум. Он был на обратной стороне благодарственной записки, и говорилось в нем вот что: «Идиот. Моя материнская любовь не сравнилась бы даже с чувствами бессмертного С. Моргенштерна».
С. Моргенштерн! «Принцесса-невеста». Она помнила!
Отмотаем назад.
1941 год. Осень. Я немножко злюсь, потому что мой радиоприемник не ловит футбольные матчи. Северо-западный играет с Нотр-Дамом[25], начало в час, и к половине второго мне так и не удается поймать репортаж. Музыка, новости, мыльные оперы, что угодно, а важного матча нет. Зову маму. Она приходит. Я говорю, что у меня сломалось радио, не могу найти Северо-западный с Нотр-Дамом. Она говорит: в смысле, футбол? Да-да-да, говорю я. Сегодня пятница, говорит она; я думала, они играют в субботу.
Что же я за кретин!
Я ложусь, слушаю мыльные оперы и вскоре снова ищу футбол, а мое придурочное радио ловит все чикагские радиостанции, кроме той, где репортаж. Я уже ору во весь голос, и опять врывается мама. Я сейчас запульну этот приемник в окно, говорю я; он не ловит, никак не ловит, не могу никак поймать. Что поймать? – говорит она.
Случались ли на свете ослы безмозглее?
