— Коня? — изумилась Эмма, глядя на волны, плескавшиеся у подножия Мон-Томб. Бьерн засмеялся:
— Пожалуй, нигде в мире больше нет таких приливов и отливов, как здесь. Когда море уходит, паломники бредут в монастырь посуху до самой скалы. Главное — знать часы, иначе возвращающаяся вода поглотит тех, кто неосторожен. Но я-то знаком с этими местами, к тому же дам тебе хорошего проводника…
То, что гора Мон-Томб — особое место, Эмма поняла, едва по влажной открытой равнине приблизилась к горе. Песок был влажен и полон следов моря — раковин, крабов, груд водорослей. Там и сям бродили женщины и монахи, собирающие среди водорослей мелкую морскую живность. Они с готовностью проводили ее к воротам монастыря. Дальше пришлось подниматься по узким, вырубленным в скале ступеням. Все постройки были сложены из грубо отесанных глыб гранита, схваченйых известковым раствором. Массивная стена, сплошь окутанная покровом плюща, защищала монастырь, а близ нее стояли угрюмые кельтские кресты, сработанные из того же камня. Эмма невольно перекрестилась. Над головой кричали чайки, и хотя время мессы прошло, тревожно гудели колокола — их раскачивали порывы ветра. Поистине это место заставляло трепетать.
В тесноватом клуатре, окруженном грубой колоннадой, ее встретил величественный старик-настоятель отец Лаудомар. Благословив Эмму, он сообщил, что ее ждут, и проводил к Атли.
Эмма ожидала найти юношу прикованным к одру болезни и почувствовала невольное облегчение, застав его в часовне. Атли тихо молился, стоя на коленях, и не оглянулся, когда позади заскрипела дверь. На Эмму пахнуло холодом и мраком. Нависающий над головой свод, голый алтарь, простое Распятие на стене, осыпавшиеся от сырости росписи. Но Эмма в первый миг подумала лишь о том, что этот промозглый воздух может оказаться для Атли губительным. Осторожно приблизившись, она опустилась рядом на колени, и какое-то время оба сосредоточенно молились. Эмма и представить не могла, что Атли столь далеко ушел от мира за это недолгое время. Но в этих местах даже ветер, врывавшийся в оконце, казалось, несет с собой весть о могуществе и величии Господа, и она вдруг ощутила благоговение, какого не испытывала уже давно.
Наконец Атли едва слышно произнес: «Амен» — и повернулся к ней:
— Вот и ты!
С невероятным облегчением она увидела улыбку на его лице. В его глазах были такая кротость и смирение, какие могут быть лишь у истинных святых. Но сердце ее сжалось, когда она заметила, как он бледен и худ. Казалось, за время, что они не виделись, его плоть истаяла. Ей пришлось помочь ему подняться с колен — он оказался так легок!
Они покинули мрачную часовню. Ласковое весеннее солнце воспламенило волосы Эммы, золотыми искрами сверкнуло в ее карих глазах. Атли глядел на нее, и улыбка не сходила с его губ.
— Я боялся, что не увижу тебя перед смертью.
Ей хотелось сказать, что так говорить — это грех, что весной ему всегда становится легче, но нужные слова оставили ее. На всем облике Атли уже лежал отпечаток неземного, потустороннего, и его улыбка была улыбкой призрака. Губы были бескровны, а в глазах не было живого блеска, и Эмма не смогла сдержать рыдание:
— О, Атли!..
Он коснулся тонкой рукой ее влажных щек.
— Я никогда не видел твоих слез. Как ты красива, когда плачешь!
Эмма вдруг упала перед ним на колени, обхватив его ноги, и всхлипнула:
— О, прости меня, прости!.. Я знаю — ты великодушен! Он осторожно перебирал пряди ее волос.
— Как ты прекрасна… В тебе столько жизни, огня… Мне давно следовало понять, что мы с тобой вовсе не пара. Но твое пламя всегда завораживало меня. Я знаю только одного человека, в котором бушует тот же огонь, — это мой брат Ролло.
Эмма подняла к нему заплаканное лицо:
— Ты должен был возненавидеть меня…
— Я и возненавидел. Но ненависть сожгла во мне остаток сил. И однажды я понял, что за этим — конец. Не осталось ничего — ни ненависти, ни любви. Только Он — тот, кто принял меня с любовью и даровал мне покой…
Атли закрыл глаза, подставляя бледное лицо лучам солнца.
Здесь, у колонн клуатра, было безветренно, слышно было, как вдали кричат чайки, а совсем рядом звенела синица.
— Господи, как славно, — тихо проговорил Атли. — Почему человек только перед смертью узнает, как щедро одарил его Господь?
Эмма продолжала всхлипывать, не поднимаясь. Каждое слово Атли обжигало и ранило ее. Ему было так мало отпущено, а она, ведая это, даже не попыталась сделать его счастливее. И все же она вздрогнула, когда он вдруг произнес:
— Что, если сейчас, когда оставшиеся мне дни сочтены, я попрошу тебя исполнить мою мечту и обвенчаться со мною?
Пожалуй, согласись она — и ей самой стало бы легче нести бремя вины. Подарить последнюю радость… Но она не могла сделать это, как не могла сказать ему, что носит в чреве плод своего предательства. Поэтому она лишь подняла к нему искаженное страданием лицо:
— Это было бы ложью, Атли! Он вдруг улыбнулся:
— Спасибо, Эмма. Спасибо, что ты сберегла не только жалость ко мне, но и уважение к моему достоинству. А я было решил, что, кроме снисхождения, в тебе нет иных чувств.
