Всю следующую неделю Эмма ежедневно проделывала путь от усадьбы Бьерна к горе Мон-Томб и обратно. На ночь в монастыре она не оставалась — ее словно гнало прочь молчаливое присутствие Виберги. День же ее полностью был посвящен Атли. Она приезжала, едва наступал отлив, а уезжала с приближением сумерек. Но однажды, когда Атли был особенно плох, она задержалась дольше обычного, и аббат Лаудомар отсоветовал ей возвращаться, так как близился час прилива. Эмма уже дважды наблюдала приливы и отливы — море отступало тихо, словно засыпающий зверь, но возвращение вод происходило стремительно и грозно, со скоростью несущегося в карьер коня.
Когда Эмма с отцом Лаудомаром стояли возле узкого, прорубленного в скале оконца, наблюдая с высоты за пенными грядами валов, устремляющихся к земле, святой отец пояснил, что гибель людей в окрестностях Святого Михаила вовсе не редкость. Помимо необычно высокого прилива здесь есть и зыбучие пески, а также коварные устья двух рек, которые текут, постоянно меняя русла и разливаясь самым стремительным и причудливым образом.
— Однажды здесь едва не погибла супруга Роллона Нормандского, — заметил епископ, и Эмма недоуменно взглянула на него.
— Поистине, странная женщина. Казалось бы, после того как ей с трудом удалось спастись, ей следовало бы избегать этих мест, однако всегда, когда Ролло приезжает сюда, она сопровождает его и иной раз целыми днями блуждает в одиночестве среди дюн. Не ошибусь, полагая, что она знает приморскую округу лучше кого бы то ни было. А вот Бьерн Серебряный Плащ предпочитает сухие земли на юге и опасается предательских песков.
Эмма и сама заметила это, когда Бьерн вместе с нею посетил Мон-Томб. Весь путь верхом он проделал в молчании, что само по себе было необычно, лишь однажды обронив, что ехать необходимо по прямой, проведенной от вершины дюны с кельтским крестом до подножия горы, и это самый надежный и короткий путь. Когда они прибыли в монастырь, Бьерн оживился, однако свидание с Атли вновь повергло его в уныние:
— Я всегда знал, что маленькому ярлу отпущен недолгий срок, но никогда не думал, что столь тяжело будет видеть его уход. Я знал его совсем мальчишкой…
Эмма все свое время проводила с Атли. Он был так слаб, что в иной день ему следовало бы оставаться в постели, но он вновь и вновь заставлял себя подниматься на ноги, чтобы посещать все службы в церкви. Эмма считала, что этот храм неподходящее место для больного Атли, но юноша лишь улыбался в ответ:
— Когда я слышу стройное пение псалмов, мне становится легче. Я чувствую тогда, что готов предстать перед тем, кого столь упорно не желает признать мой брат.
Однажды он впал в беспамятство посреди мессы, и Эмма сказала ему позднее:
— Господь видит твою веру, ибо читает в душе детей своих, как в открытой книге. Пожалей же себя!
Но Атли продолжал упорствовать:
— Пока во мне есть хоть капля силы, я буду вставать. Не хочу, чтобы смерть пришла ко мне, когда я буду беспомощен, словно связанный жертвенный ягненок.
Порой они с Атли проводили время в скриптории монастыря. Это было самое покойное и сухое место на горе. В больших каминах трещал огонь, слышно было поскрипывание перьев братьев-переписчиков. Атли и Эмма садились в нише окна, порой к ним присоединялся отец Лаудомар. Между настоятелем и братом Роллона установились поистине приятельские отношения.
— Это необыкновенно ученый человек, — говорил Атли. — В молодости он побывал в Риме и посетил могилу Святого Петра. Святость его так велика, что, при всей кротости отца Лаудомара, его слушается даже мой брат. Эмма и сама замечала, что в присутствии этого полного благодати старца на нее нисходят мир и спокойствие. Его негромкая, плавная речь лилась, словно струи чистого ключа.
— Некогда здесь было кельтское святилище, — повествовал настоятель. И только в пятисотом году от Рождества Христова сюда прибыли два монаха — Патернус и Скубилион. До сих пор сохранились две маленькие часовни в их честь. Однако, когда вы видите где-либо на стенах построек изображения трехрогого тура или змеи с головой барана — это следы гнусных языческих культов, и я велел бы их уничтожить, не будь они столь прекрасны, столь мастерски исполнены…
Эмме нравилось столь терпимое отношение святого отца к наследию древности, но больше всего ее дивило, как много знает этот священнослужитель, правящий своей паствой на самом краю света, обо всем, что творилось и творится в мире. Он поведал Эмме, как ее мнимый дядюшка Фульк Рыжий сжег предместье Блуа; как в Реймсе состоялось венчание короля Карла и английской принцессы Этгивы; он знал многое о повадках и обычаях диких мадьяр, вновь теснящих христиан с востока так, что германский король Людовик Дитя потерпел от них сокрушительное поражение на Леховом поле.
