Не теряя драгоценного времени, Оулли сразу стал допытываться, как дела на работе у его с Эванс «восточной красавицы», но после ухода Формана настроя у Миры поубавилось. Тратить силы на пустой треп, виделось ей утомительным, что совершенно не в ее духе: обычно это Крис сбегал от ее болтовни без умолку. Списав все на усталость и трезвость ума, Оулли верным курсом направился к бару за напитками на всю компанию.
Избегая от Эванс последующих вопросов о своем поведении, Мира более не пыталась отыгрывать гипсовую статую и принялась рассказывать о работе. Эванс всегда любила о ней слушать, хотя про свою ничего не рассказывала. Стало быть, оно и к лучшему. Начав с банальщины, Мира перечисляла самые яркие события за неделю: директриса зверствовала, довела трех ассистенток до слез, рабочий хотел отвесить ей за это лопатой, в итоге его заперли в подсобке… Ничего интересного – скучные рабочие будни любой конторы. Отсутствие у Либерсон привычного задиристого тона вполне объясняла усталось и огорчение от факта, что ботаническим садом Нордэм-сити, где работала Мира, руководила городская сумасшедшая, которую по большей части воспринимали в качестве фольклорного элемента. Директриса частенько натирала мозги подчиненных на мелкой терке, но Либерсон всегда умела держать фейс кирпичом: мелочи, вроде больной на всю голову женщины глубоко климатичного возраста, не сильно ее трогали.
Настроение Миры испортилось по другой причине, которую блуждающим по залу взглядом Либерсон высматривала в толпе. Эванс словно не замечала ее интереса к Форману, с чьим уходом голос Либерсон погрустнел, взгляд померк, да общий вид стал отстраненным и расстроенным. Снова подруга не находила недостающей шестеренки в отлаженном механизме взаимодействия, выстраивая все на логике. Нюансы эмоционального контекста оставались вне понимания Эванс, к чему Мира привыкла за годы общения, как и к тому, что Миа не могла прочесть написанный поведением подруги текст между строк. Эванс никогда не донимала расспросами. Либерсон рассказывала все, когда видела необходимость посвятить ее в детали личной жизни. Изливала так, что потом и не заткнешь.
Катившийся в полный разгул вечер помог Мире забыться, хоть на сердце скребли кошки. Для нее не секрет, насколько трудно друзьям выкроить свободный вечер и выбраться на встречу. Расстраивать их – казалось Либерсон настоящим свинством. В душном воздухе клуба от жары и алкоголя голова начала кружиться. Выскользнув в переулок через запасной выход незамеченной, Либерсон намеревалась выкурить украденную у Эванс сигарету. В сотый раз посмотрев на экран телефона с открытым текстом сообщения, Мира едва сдержала рвущиеся наружу слезы.
Привет, милая, занята сегодня вечером?
На, казалось бы, простой и ненавязчивый вопрос сердце сжалось от боли, и к горлу подступил ком. «Занята, черт возьми! На ближайшую сотню лет! Тебе-то какое дело, мудила?» – в черновике сохранился напечатанный и неотправленный ответ. Поминая Уэста последними словами, Либерсон со злостью забычила сигарету о стену.
– Ох, какие познания в разговорной речи… Тебе стоит сменить круг общения, – его голос прошёлся волной электрического тока по коже.
Уэст вышел из темноты переулка и встал перед ней под бледно-желтый свет уличного фонаря. Ничуть не изменился: статный, мужественный, очаровательный подонок. От одного его вида внутри Миры все перевернулось. Он был таким же, каким она его помнила. Видимо, не у одной Либерсон жизнь стояла на паузе два года. Грудь сдавило плотным кольцом так сильно, что невозможно было сделать вздох.
– Ты мне так и не ответила, занята ли вечером, пришлось позвонить кое-кому, – он смотрел на нее голубыми, как холодное зимнее небо, глазами и остановившись на расстоянии вытянутой руки.
Не без усилий Либерсон подавила желание протянуть руку и коснуться его: пальцы дрогнули, но тут же сжались в кулак.
– Какого хрена тебе надо, Уэст? – грубо поинтересовалась она, осмелев от концентрациии алкоголя в крови, достигшей отметки «пора творить лютую дичь». Например, без зазрения совести вцепиться ногтями в лицо копа при исполнении.
– А разве так не понятно? – рискнув сделать шаг навстречу, он подошел совсем близко, не сводя с нее глаз.
– Еще раз спрашиваю, какого хрена надо? – Либерсон с вызовом смотрела ему в глаза. Пришлось задрать голову, чтобы удержать его взгляд своим.
– Тебя, – без прелюдий и расшаркиваний он прижался поцелуем к её губам.
Ноги подкосились, голова пошла кругом. Как целовал Уэст, ее не целовал никто: грубо, страстно, убивая малейшее желание оттолкнуть. Дышать стало невозможно и казалось не таким уж необходимым. Он сильнее прижимал ее к себе, помогая удержать равновесие, и, только уняв страстный порыв, оторвался от ее губ, давая Мире вздохнуть.
– Думаю, это плохая идея, – Либерсон едва успела перевести дыхание.
– Плохо, – он провел по ее спине раскрытыми ладонями, залезая ими под пальто и ища доступ к голой коже. – Что ты ещё можешь думать, – его голос стал хриплым.
