Мама также озадачена вопросом моего кормления. Настраивается на создание привязанности. Ищет замену пуповине, которую перережут. Зачем? Это же такое облегчение. Наконец-то избавиться от тяжести инородного тела, растущего в ней. Свобода. Хочешь – худей до голодных обмороков, жертвуя на алтарь своего любимого белого. Хочешь – сливайся в страстном танце с мечом, хочешь – в узел йогой закручивайся. А горы? Хоть на шесть тысяч метров. Выше облаков. Безбрежное небо. Слепящий снег. Я бы от такого зрелища тоже не отказалось. Ну, да уж так и быть. Пусть отправляется одна. У меня еще вся жизнь впереди. Ей свобода распахнула возможности, а ее привязанность беспокоит. Должно быть, материнский инстинкт.
Выяснив, что момент первого кормления предоставит ей восхитительный и неповторимый шанс установления физической привязанности, мама тренируется. Тяжело дыша после передвижения кресла по четырем углам в поисках энергетически верного решения, она устраивается в тесноте плюшевых объятий. Заботливо приобретенная папой, подушка для кормления в форме полукруга, который должен плотно обхватывать тело, категорически не вмещается в малое пространство между грудью и животом, заполненным мной. Мама игнорирует временные сложности и начинает использовать подушку в качестве имитации младенца, бережно прикладываемого к груди. Новорожденного и изможденного.
Хладнокровно выброшенный из тепла амниотических вод в прорубь земной атмосферы. Дневной свет бьет прожектором в глаза, привыкшие к уютной полутьме. Захлестывают и оглушают звуки, многократно усиленные отсутствием водяного барьера. Гигантский выброс адреналина прерывает дыхание. Сердце беспомощно бьется в чудовищных попытках справиться с гормонами и прямым кислородным потоком. Мамины руки отгораживают волны шума и света. Согревает тепло ее тела. Успокаивает равномерное биение ее сердца. Что-то теплое и мягкое касается моей щеки. Моя голова поворачивается навстречу. Открывается рот. Я с жадностью начинаю сосать. Похоже на мой большой палец? Так и есть. Поддавшись маминому гипнотическому мыслепредставлению, засосало собственный большой палец.
На краткое мгновение мое врожденное чувство правдолюбия пытается привнести реальность жизни в нирвану маминого воображения. Напомнить, что новорожденный часто удивляет своих родителей головкой неправильной формы, бурой или даже бледно-желтой кожей, пигментными пятнами и струпьями. Нечего маму зря травмировать. Акушерка и Я в этом абсолютно едины. Безобразные образы остаются нераскрытыми. Мама радостно продолжает строительство прекрасных воздушных замков, а Я озадачено непродуманностью человеческой жизни. Такая короткая – и почти половина расходуется на подготовку к полноценному восприятию удовольствий.
Я вижу себя наконец-то явившегося в жизнь. В восхитительный мир возможностей. Я захлебываюсь запахами, вкусами, образами. Мне всего мало. Хочется еще и еще. Ветка сладкого жасмина. Жажда ощутить прохладный бархат золотистых лепестков. А не дотянуться. Сдвинешь позвонки – будет эта ветка первой и последней, схваченной тобой. Грибной дождь сверкает бриллиантовыми каплями на солнце, приглашая в мир наслаждений и веселья. А мне лежать под одеяльцем. Одно воспаление легких – и мир закроет свои двери навечно. И даже когда подрасту, выбор останется тот же. Полной грудью сейчас или осторожно в полсилы всю жизнь. Пока я сокрушаюсь несправедливой ограниченностью бытия, мои родители погружены в изучение и наблюдение всевозможных признаков приближающихся родов.
– Кажется началось!
– Вчера тоже казалось, но ведь не началось же, дорогая.
– А если воды отойдут?
– Акушерка же объяснила, что такое случается только в мыльных операх.
– Объяснила. А вдруг?
– Давай полагаться на ее многолетний опыт.
– И все-таки, кажется, началось.
– Хорошо. Давай замерять время.
– Еще одна схватка. Сколько времени?
– Двадцать минут.
– Да не между схватками. Вообще в мире?
– Четыре часа ночи!
– До утра точно не начнется. Давай спать.
– Спокойной ночи, дорогая.
– Ты же не сердишься?
– Ну что ты, милая! Еще два часа до звонка будильника – и на работу.
– Если вдруг днем начнется, я тебе позвоню. Можно?
– Конечно, любимая.
Когда вспоминаю кошаню, амниотические воды превращаются в Ледовитый океан. Сжимает горло, и рука тянется смахнуть слезу. Меня накрывает волной жалости, вины, жертвенности, боли. Я готово было рисковать жизнью, выскакивая под дождь, но не готово было оказаться выкинутым на улицу или в детдом. Не готово испытать боль изнурительной смерти от воспаления легких. Этого ли Я хотело попробовать? А что принесет будущее? Как быть? Отказаться? Отпустить бесполезные вопросы, задаваемые сознанием? Игнорировать рациональный феномен и обратиться к эмоционально-образным корням? Верить в мамину преданность. Надеяться на успех! На себя!
