Меня жгло сильно желание проявить свою поддержку и тепло Нате, но я видела, насколько я неуместна, и насколько ей не нужны мои слова или любые действия сейчас. Они общались на другой волне, на другом языке, в абсолютно других категориях. Тогда я решила, что лучшее, что я могу сделать – это остаться оплотом постоянства. Надёжной пристанью для своего друга. Куда бы она могла сбегать от взросления и смятения противоречивых чувств – в общение без подтекстов, особых знаков, намёков.
Я стала намеренно вести себя максимально просто, не задавая вопросов – по крайней мере по этой теме. Когда я видела Марину и Нату обсуждающими что-то в каком-нибудь закоулке, я просто шла мимо.
Конечно, мне было горько. Горько от осознания того, что я могу просто потерять свою подругу, с которой я всегда чувствовала особенную связь. Мы могли просто разойтись по сферам интересов, просто не найти времени на наше общение. Горько ещё от того, что я чувствовала себя ужасно одиноко лишившись своей гарантированной компании. Меня исключили из группы, в которой я остро нуждалась. Но я старалась не думать об этом в таком ключе, ведь тогда я действительно не чувствовала в себе достаточно осведомлённости, чтобы претендовать на участие в их разговорах – что я могла им дать? Что привнести? У меня ни разу не было ни влюблённости, ни тем более отношений, ни каких-либо представлений о романтических чувствах. Мне просто нечего было сказать.
Наверное именно тогда я и начала активно писать стихи. Неумелые, детские, наивные. В них я вкладывала свои размышления и переживания, которые мне больше некуда было изливать. Меня вдохновляли фантазии о том, что могло бы происходить со мной, будь я взрослее или хотя бы развитее. Я была бы интересна другим, мы вели бы философские разговоры, мы бы использовали символы и знаки, понятные без слов. Получалось что-то такое:
Талый, талый,
Талый снег…
Проболтали
Целый век,
Засмотревшись
На окно,
Запотевшее
Кино,
Черный, черный,
Черный дом,
Ворон, ворон!…
Сто ворон
На ночь, на ночь
Под рассвет,
Талый, талый,
Талый снег…
Я писала почти каждый день, стала выкладывать стихи онлайн, обзавелась виртуальным кругом общения, в котором была, наверное, самым юным участником. И всерьёз стала задумываться о том, не стать ли мне писателем или журналистом – кем-то кто будет много писать. Я помню, что решила прочитать как-то одно особенно удачное стихотворение родителям, но не могла решиться. Наконец, выбрав момент во время рекламной паузы, дрожащим голосом зачитала свои труды. В конце я добавила, что мне нравится сочинять и, наверное, я пойду учиться на писателя.
Мама с папой выслушали, а затем с полуулыбкой переглянулись. После этого секундной задержки, папа повернулся ко мне с таким характерным выражением лица – смесью жалости и разочарования. Склонив голову вбок, он вкрадчиво сказал:
– Крошка, ты уверена? Ты же не Пушкин.
Сожаление. Растерянность. Раздражение.
После этого я никогда не читала ничего вслух, и хорошо поняла, что сам по себе внутренний мир человека мало кому нужен – если он не соответствует представлению других людей о том, что там и как устроено.
Появилось понимание того, что жизнь идёт и бредёт не сама по себе, а по нотам, сюжетной пунктирной линии, где следующий штрих предопределён логикой повествования, а не течением судьбы. Осознание, что происходящее – столь же управляемо, как пьеса, где важно знать свою роль и свои реплики. Герои третьего плана пожинают плоды своей посредственной игры, а основные действующие лица достойны внимания зрителей благодаря не столько своим талантам, сколько уместности и соответствию к моменту и антуражу.
Вопрос был в том, каким реквизитом предстояло разжиться.
Глава 4. Ната
Это случилось в июне. Школьные контрольные были написаны, экзамены сданы, полная свобода. Во всём. И мы с Машей отмечали этот праздник жизни, как умели – вдвоём. Почему мы тогда потеряли бдительность – не знаю. Нам было слишком хорошо. Мы гуляли в сквере перед Машиным домом, держались за руки, кормили друг друга мороженым. Интересно, как долго Татьяна Максимовна наблюдала за нами?
Как бы то ни было, пора было Маше было пора домой. Мы зашли в подъезд, и, по обыкновению, стали подниматься пешком по лестнице, останавливаясь чуть ли не на каждом пролёте. За лифтом были окна, можно было сидеть на подоконнике без лишнего внимания от тех, кто выходил на этаже. Мы включили плеер, надели наушники со «Снайперами». Поцелуй на прощание несколько растянулся, и музыка окружила нас как какая-то заколдованная сфера. В ней мир был нашим, подчинялся понятным правилам, и самое главное, в нём не было враждебности и опасений.
Наверное, именно из-за музыки мы не услышали шаги машиной мамы. Как в плохом фильме мы очнулись от её искусственного покашливания в метре от нас.
– Вы в конец что ли обалдели обе?..
– Мам, это не то…
– А ну молчать! Быстро домой!
– Татьяна Максимовна, это…
– А ты – вон! Чтобы ты пропала, ясно? Исчезни, или я тебя зарою.
