— Ну, в принципе из-за этих опасений эту программу и раньше ограничили только конечностями и запретили развивать дальше. Я думаю, что это возможно, Но пока нам так и не удалось получить грибок, который бы выдерживал токи здорового организма, но при этом своевременно реструктурировался бы и погибал бы. Правда мы и не ставили такой цели.
— А! Так он все-таки может не погибнуть и тогда как обычный гриб он просто уничтожит организм? Я была права!
— Ну, да. Хотя, как уничтожить? Он просто успеет разрастить шире, если не найдет нервов с достаточными токами.
— Сожрет заживо! — не церемонился Орест.
— Да, — повернулся к нему Нейт и зловеще направил на него пальцы рук. — Но с падением температуры он все равно погибнет, это уже не его среда. Это если человек не выживет. А в здоровом организме его просто подавит иммунная система, как и в случае с десятками тысяч грибных спор, с которыми ты ежечасно сталкиваешься.
— Тогда почему его не подавляет иммунная система нездорового, раненого человека? — поинтересовалась Пела.
— Ты уже, наверное, запуталась. У раненого человека иммунитет ослаблен, нервные импульсы слабее. Грибок гибнет, достигнув их, и при этом преобразуется, создавая связь нервной системы с модулем. Далее модуль подавляет в течение необходимого периода иммунную систему в части подавления ею гриба.
— А почему именно грибок? Я как всегда позволю себе небольшую глупость? — спросил Орест.
— Да собственно от грибка-то осталось одно название и модель поведения. В открытой среде он даже не образует спор.
— И кто же это все придумал? — задумалась Пелагея.
— О! — многозначительно прогудел Браннекен, осознавая важность работ его предшественников. — Это несколько поколений ученых! Это суперпозиция десятков идей и изобретений!
— О, как сказал! — отметил Орест, аж захлебнувшись от того, что сам бы так не смог завернуть.
— А то! — осознавая свою причастность к этим достижениям, ответил Нейт и добавил — Еще пару тройку месяцев и будем пытаться поднять человека.
— Что-то ты как-то не очень уверенно об этом говоришь, — заметила Пелагея. — Это ты реальный срок называешь? Или просто повторяешь те сроки, которые мы тебе ставим?!
Браннекен тяжело выдохнул, пытаясь оттянуть момент ответа и надеясь, что это поможет ему даже уйти от него. Но никто эту паузу не заполнил другими мыслями, а Пелагея еще более настойчиво повторила свой вопрос.
— Ты мне четко скажи. Этот наш проект вообще реально реализовать? Или он безнадежен?
— Ну, как тебе сказать? Не безнадежен, конечно. Но если раньше у нас была возможность общаться с другими учеными и использовать весь мировой опыт, теперь приходится полагаться только на себя. Даже если кто-то где-то и работает над чем-то подобным, мы не можем об этом узнать. Ведь полный информационный вакуум!
— Ты меня пугаешь, Нейт! — встревожилась Пелагея. — Мы, кажется, не об этом договаривались!
— В творчестве и в науке, как частном его случае, не может быть договоренностей о сроках, — уклончиво ответил Браннекен. — Ладно. Если не ошибаюсь, Тревор пришел. И сразу к своим побежал.
— Даже не поздоровался! — заметила Пелагея.
— Ну, он такой человек просто. Если у него в голове крутится идея, он ничего вокруг может не замечать. В том числе и формальностей этикета.
— А идея у него крутится всегда! — добавил Орест.
— Точно! — подтвердил Нейт. — Хорошо, если их меньше десятка. Тогда он еще как-то реагирует на мир!
Все засмеялись. Нейт ушел, а Орест сообщил Пелагее:
— Звонил Глеб. Просил все случаи срабатывания детекторов фиксировать.
— Да. Я знаю. Необходимо понять, сколько их среди нас. Спасибо, Орест.
Краеугольным при переезде из Лесного педагогиума в Цен-тральный деловитая, но дотошная, дама Штапа считала, чтобы не прерывался прием теста Матильды ни на один арияд. Поэтому все делалось постепенно. Часть своих дам, принимавших тесты, она уже перевела, и они начали работу на новом месте.
— Теперь настал момент, когда и я покидаю мой любимый Лесной. Насовсем! — грустно вздыхала дама Штапа.
— Не расстраивайтесь так, — успокаивала ее коллега. — Все-таки не насовсем. Вы сможете прилетать сюда на выходные.
— Я не расстраиваюсь. Мне просто грустно.
— Такое бывает.
Разговоры обитателей Клетиона по сложившейся или сложенной привычке редко выходили за рамки того, что очевидно, обсуждаемой темы или наблюдаемого явления. Если они общались, то это было зачем-то нужно, кому-то полезно.
— Со мной такое впервые, — продолжила дама Штапа, вдаваясь в подробности своих ощущений, несколько стесняясь, и это чувство тоже ей было довольно непривычно, об этом говорить, так как сомневалась, интересно ли это ее собеседнице. — Сама даже не могу понять это чувство, но почему-то мне кажется, что о чем-то подобном рассказывала дама Назира, когда она вспоминала рассказы дамы Журы. Дама Жура иногда делалась совсем, совсем грустной и говорила, что у нее немного защемило сердце. «О Родине», как она поясняла.
— О Родине? Что этò
— Она не рассказывала. При этом она отказывалась идти в медику. И убеждала даму Теччу, что это не поможет.
