Виолетта даже вспомнила рассказы дочери, что в центре Крони попросту некому стало работать. Специалисты, пережившие деградационный период, стали ближе к людям и дальше от науки. Но врачей все равно не хватало. Кроме того, была отключена сеть, а все оборудование лаборатории управлялось от компьютеров интегрированных в нее.
Врачи, на которых вышла Пелагея, согласились инициировать восстановление лаборатории. Штаб завез несколько «заплесневелых арифмометров», так между собой они называли старинные персоналки, которые удалось найти. Они могли работать вне зависимости от наличия сети. Через них инженеры штаба развернули локальную сеть, в которой запустили всю необходимую медицинскую и научную аппаратуру. Отсутствие общей сети штабу было даже на руку, так как исключало контроль над деятельностью лаборатории извне.
Виолетта помогла дочери привести одежду в порядок.
– Где-то ты испачкалась, – суетливо сказала она, увидев следы на шарфе. – Чем это? – она принялась разглядывать.
– А что там такое? – Старательно укладывая шарф, Пелагея все-таки не заметила ничего необычного. Она тоже посмотрела на шарф. – Наверное, помада, – равнодушно произнесла она.
– Как это? – удивилась мать.
– Глаза слезились, – ответила Пелагея.
– До подбородка?
– Просто… Да и ветер сегодня сильный и прохладный, – прервала первую мысль Пелагея.
– Пел, ты устала, – поинтересовалась Виолетта, глядя на бледную, хотя и только что с улицы, дочь.
– Не столько устала, сколько… – они прошли в комнату. – Садись, мам, расскажу, – предложила Виолетта. – Сегодня разговаривала с Глебом. Дядя Ярик умер.
Виолетта на какое-то мгновение замерла, не дышала, не моргала, даже не думала. Только взгляд медленно сполз с лица дочери и остановился на окне, вчитываясь в толщу воздуха перед собой. Ничего за окном она сейчас не видела. Потом она так же медленно вдохнула, словно делая это потяжелевшими глазами, и спокойно выдохнула.
– Ну, вот, – сорвалось с губ. И через паузу: – Таких людей единицы.
Виолетта почему-то мгновенно припомнила себе все, что мог бы припомнить ей Ярик, но так и не сделал этого. Её память вдруг озвучила ей слова Ярика: «Меня можно обидеть, но, наверное, нужно хотеть это сделать». И она подумала: «Он действительно не обращал внимания на житейские мелочи и перепады настроения. Хотя нет. Он обращал. И отличал их. Но не придавал им значения. А напротив, всегда старался сгладить, поддержать, помочь словом, делом. Беспокоился…».
Пелагея подошла к матери и прислонила ее голову к себе.
– Ты расстроилась? – спросила она.
– Мы так и не успели сходить к тебе в Чашу, чтобы еще раз увидеть друг друга, – ответила мать. – Ты передавала ли им привет, дочь?
– Конечно, мам, – тихонько сказала Пелагея.
– Да я знаю, что передавала, – ответила чуть погодя Виолетта. – Так. Спросила. Чтоб себя, наверное, успокоить.
– Все будет хорошо, мам. Так должно было быть, – попыталась утешить ее дочь.
Обе немного помолчали.
– Конечно, – прервала тишину Виолетта. – Но чем ближе это самое «должно», тем страшнее становится.
– Ты боишься? – удивилась Пелагея. – Ты же всегда говорила, что это глупо бояться того, что неминуемо случится.
– Говорила, – выдохнула Виолетта. – С того момента, как пропал друг дяди Ярика Авдей, я действительно стала так думать и говорить.
– А до этого ты боялась?
– А до этого, милая, я боялась как и все. Боялась того времени, когда уже ничто не будет пугать. А оказалось, что по-настоящему страшно на самом деле то, о чем даже невозможно подумать. Вот и твоя сестра… Сколько мы уже о ней ничего не слышали?
– Но и этого ведь тоже нет смысла бояться, – возразила, рассуждая, Пелагея. – Так можно бояться всего всю жизнь. А оно или случится, или нет. Но мы ведь этого не знаем.
– Ты права, дочь, – согласилась Виолетта. – Конечно, права.
– Мам, а сейчас ты тогда чего боишься? – прежде чем задать вопрос Пела, выдержала небольшую паузу.
– Я же не смерти боюсь.
– А чего тогда? – осторожно поинтересовалась Пела, боясь глубже расстроить мать.
– За вас. За тебя и Эви, – откуда-то из прострации отвечала Виолетта. – Даже не зная, жива она или нет, я по-прежнему за нее боюсь. А со страхом ничего нельзя поделать. Можно привыкнуть к старости, к холоду, к боли. Можно делать вид, что не замечаешь их. Можно даже действительно не замечать их. Но нельзя привыкнуть к страху. Времена-то вон какие непонятные настали.
Они поговорили еще некоторое время, потом снова немного помолчали, пока Виолетта не предложила помянуть ушедшего теперь навсегда друга.
Возня в штабе все еще не рассасывалась, несмотря на довольно позднее время. Глеб тоже задерживался. Он вызвал соединение с третьим штабом.
– Чаша на связи. Как нас слышите? – ответили шаблонно на вызов.
– Слышим отлично. Привет Орест.
– Привет Глеб. Есть новости?
– Да, не то чтобы новости… так, просто, революция маленькая. Лаша там есть поблизости?
– Что еще за революция? – встрепенулся Орест.
– Расслабься! Все нормально! Минут через десять собери народ, пожалуйста, у моста. Ладно?
