Виолетта почему-то мгновенно припомнила себе все, что мог бы припомнить ей Ярик, но так и не сделал этого.
Пелагея подошла к матери и прислонила ее голову к себе.
— Ты расстроилась? — спросила она.
— Мы так и не успели сходить к тебе в Чашу, чтобы еще раз увидеть друг друга, — ответила мать. — Ты передавала ли им привет, дочь?
— Конечно, мам, — тихонько сказала Пелагея.
— Да я знаю, что передавала, — ответила чуть погодя Виолетта. — Так. Спросила. Чтоб себя, наверное, успокоить.
— Все будет хорошо, мам. Так должно было быть, — попыталась утешить ее дочь.
— Конечно. Но чем ближе это самое «должно», тем страшнее становится.
— Ты боишься? Ты же всегда говорила, что это глупо бояться того, что неминуемо случится.
— Говорила. Я же не смерти боюсь.
— А чего тогда? — осторожно поинтересовалась Пела, боясь глубже расстроить мать.
— За вас. За тебя и Эви, — откуда-то из прострации отвечала Виолетта. — Даже не зная, жива она или нет, я по-прежнему за нее боюсь. А со страхом ничего нельзя поделать. Можно привыкнуть к старости, к холоду, к боли. Можно делать вид, что не замечаешь их. Можно даже действительно не замечать их. Но нельзя привыкнуть к страху. Времена-то вон какие непонятные настали.
Они поговорили еще некоторое время, потом немного помолчали, пока Виолетта не предложила помянуть ушедшего друга.
Суета все еще не рассасывалась, несмотря на довольно позднее время. Глеб тоже задерживался в штабе. Он вызвал соединение с третьим штабом.
— Чаша на связи. Как нас слышите? — ответили на вызов.
— Слышим отлично. Привет Орест.
— Привет Глеб. Есть новости?
— Да, не то чтобы новости… так, просто, революция маленькая. Лаша там есть поблизости?
— Что еще за революция? — встрепенулся Орест.
— Расслабься! Все нормально! Минут через десять собери народ, пожалуйста, у моста. Ладно?
— ОК, — медленно сказал Орест, так и не поняв хорошие или плохие новости их ждут.
Он позвал Пелагею и остальных.
— Что у вас там? — прибежала озадаченная Пелагея.
«Орест, похоже, не смог просто позвать людей и уже нарассказывал разных глупостей», — подумал Глеб, увидев обеспокоенную Пелагею.
— Пока еще ничего, минут через десять только. У вас как?
— Разгребаем документацию в лаборатории.
— В лаборатории? В какой? — не понял Глеб.
— Ага! В какой, ему! Только после вашей революции!
— Хм. Вот вы, значит, какие стали? — улыбнулся Глеб. — Ну, ладно.
— Мать передавала тебе и семье соболезнования. Когда похоронили? — перешла на спокойную интонацию Пелагея, вспомнив, что мать очень просила передать Глебу и Нонне, что она переживает утрату вместе с ними.
— На прошлой неделе. Позавчера вот девять дней было. На кладбище были. Холодно, ветер, снег срывался. Но мама тоже была, — ответил Глеб.
— Тетя Нонна всегда была сильной. Моя мама жалеет, что отца твоего уже не успела больше увидеть, — добавила Пелагея.
— Да. С тех пор как вы уехали, мы больше ни разу не встречались, — не спеша, проговорил Глеб.
— Живьем не встречались! А так-то на видеомостах виделись, пиры пировали, — попыталась подбодрить его Пелагея.
— Это тоже когда было? Свободной связи сколько уже нет! Да! Уже тридцать лет я вижу тебя только на картинках. Да, я помню. Вы тогда с праздника зашли к нам в гости, мы не ходили в тот год, мама болела, и Эвелина все рассказывала про какого-то мальчика, которому она подарила цветы. А потом вы уехали.
— Давно было, — задумалась Пелагея и снова вспомнила сестру. — От нее по-прежнему нет известий. Ты-то как, без отца? Да тетя Нонна? Держитесь? Он у вас хорошо держался. Жаль только все в стороне от Примулы?
— Упрямый был. Или слишком в свое время запуганный. Никак не мог понять, что времена изменились. Уже все давно знают то, что он когда-то хотел до них донести.
— Да. Раньше ему не верили, а теперь уже достаточно тех, кто хотел его услышать. Так и не удалось его убедить. Если бы он не сказал, что электромагнитное поле они ощущают аки детекторы, мы бы так и до сих пор пытались бы восстанавливать радиовышки с перспективами связи не больше, чем на неделю, и не смогли бы наладить связь между штабами.
— А сколько штабов было уничтожено? Мы все время думали, что это из-за утечки информации. С ним в последние годы все чаще случались непонятные приступы, он впадал в раздражение и потом часами шептал одно и то же: «Ненавижу этот скрежет», и требовал заглушить тишину.
— Скрежет?
— Я тоже не могу понять. Когда его накрывало, с ним бесполезно было говорить. А если спросить его про скрежет, когда он в норме, его сразу накрывало.
— Может, поэтому он и не хотел с нами…
— Второй штаб на связи, — доложил Аким, перебив разговор Пелагеи и Глеба.
— Внимание! — Глеб отвлек всех от своих дел. — Венец, вы нас слышите? Это Пест. Повторяю…
— Да, да. Это Венец, — отозвался Томас. — Приветствуем вас Пест. Слышим отлично. Наконец!
— В самом деле! Тоже рады слышать вас!
— Я уже думал, что мы опять на долго останемся без связи.
— Я тоже этого опасался.
— Хорошо, что быстро починили!
