Слеза скользнула по щеке, за ней вторая. Герман снова вспомнил весну, окно, стекающие по стеклу ручейки, прямо как слеза по щеке Лейлы, пробивающиеся сквозь облака лучи Солнца, голос матери «Геруш, если б мы были у себя дома…», букетик примулы, снова мамин голос «Поздравляем и вас», улыбку девочки и необычное, но красивое, имя.
«Как же ее имя?» — остановилась мысль.
Его руки невольно ослабили хватку, но голова Лейлы уже начала опускаться на бок. Следы от нескольких слезинок теперь стали наклонными, а новые упали вниз, но уже не вдоль побледневшей щеки.
Может, еще и можно было бы отпустить совсем петлю и вернуть Лейлу, но косые следы слез вызвали в памяти другие воспоминания: поезд, дождь, струйки воды бегут поперек стекла, снова желтые с прочернью лучи, вновь ласковые слова матери, нежное прикосновение ее руки к его волосам, цветы, улыбка с челкой на глазах, и имя… Эвелина.
«Да ее звали Эвелина!» — вспомнил Герман и не смог удержать на руках полностью ослабшее тело Лейлы.
Но он не смог обратить на это внимание.
Его мысли накладывались одна на другую: «Поезд, куда он ехал? Куда я ехал? Почему я ехал? Почему ехал я? Кто я?» «Ты ведь человек», как ответ прозвучали слова Лейлы. «Что сейчас происходит в моей мастерской? У меня есть мастерская!?» — закрепился восстановленный факт. — …
Зелено-белая деревянная вывеска над ней, раскачиваемая сильным ветром, вылетающий из-за угла черный гриф, которого он смог увидеть только одним глазом, едва освободившись от накрывшей его…
«А что это вообще было?» — возникла и растаяла неясность.
Он не смог вспомнить. Потом снова поезд. Встреча. Поезд. Другая… Задание. Против них. Наивысшая степень… И что он сейчас сделал?
Герман стоял в оцепенении, руки внезапно задрожали, клещи жестокости отпустили, в висках словно прорвало дамбу, разум оценивал происходящее. Часть мыслей были, как наблюдение со стороны, часть были от первого лица, своего лица.
«Ты ведь человек» — звучало в голове.
«Я ведь человек! — отвечалось там же. — Против них… — Он посмотрел вниз и увидел Лейлу, сразу вспомнил искаженные лица Дины и Ллеу. — Это не против Лейлы! Восемь! Теперь уже минус…, минус три».
Кровь снова хлынула к голове, отразившись на некоторое время в глазах белой пеленой ужаса от совершенной ошибки.
«Не может быть, чтобы все было кончено» — пробивалась через пелену оцепенения надежда.
Логическая цепочка уже начинала разворачиваться от фактов к необходимому при сложившихся обстоятельствах.
«Дина, ей в Вааль через неделю, потом далеко ехать не нужно. У нее Европа. Ллеу, ему в конце августа, мне в начале сентября. Ллеу в Австралию. Лейла свой трансфонатор уже получила, поэтому и не смогла с ним от меня убежать. — Он нашел ее конверт с заданием. — Тоже не уничтожен! — Он даже улыбнулся этому факту. — Южная Америка.
А дату мы выбрали первое января. Осталось четыре месяца и четыре трансфонатора, которые мы, включая меня, должны были установить. Три из них теперь включать некому.
Допустим, включить его можно не обязательно рукой человека, я без труда придумаю, как это сделать. Самое сложное, значит, найти безопасное место, где его можно разместить, чтобы его не обнаружили».
— Чего окно буравишь? — подбежала Милена. — Давай, выходи из тыла. Всегда на передовой, а как праздник, так отсиживаешься где-то.
— Ты знаешь, — повернулся к ней Глеб. — Я в последнее время все больше замечаю, что в этот день мне не хватает тех, с кем мы отмечали Новый Год в детстве. Пелы, Эви, родителей, тети Ви, Гришки, ну, их ты не знаешь… Пять лет, с момента, как провели канал, мы хотя бы в штабах на прямой связи были в это время, а последние годы в штабе только по необходимости… — Глеб немного задумался.
Милена помахала ему рукой перед глазами.
— Алё! С Новым годом! Ты где?
— Да, вот, вспомнил Гришку и вспомнил сразу дядю Авдея. Представляешь, исчез человек, а мы ведь так и не знаем, что с ним произошло!
— Да, я слышала, кажется, эту историю, — припомнила с трудом Милена и тоже изменилась в лице, глядя на Глеба.
— Он был лучшим другом отца, — Глеб снова немного задумался, теперь над словом «друг». — Отец говорил, что вообще это слово может связать только с двумя людьми. Представляешь, — медленно вслух думал он, — сколько смысла он вкладывал в это слово? И что для него означало потерять друга?
Милена прищурилась, глядя в глаза Глебу, потом приблизилась к его лицу, дунула слегка в бровь.
— Мм… Все понятно, — констатировала она.
— Что тебе стало понятно?
— Да, я подумала, тебе снегом что ли через стекло брови присыпало, — она вздохнула. — Нет. Это она самая! Ты, как твой отец, поседел быстро, буквально за три года.
— Угу, так же сразу же после полтинника, — согласился Глеб. — Мать все время говорила: «Вот порода!».
Но все-таки Милене удалось вытащить из себя Глеба, они прошли в большую комнату, где находились все остальные, где играла музыка и надрывался напрасно телевизор, горели свечи и был включен свет, где кричали дети и тостовали взрослые, где закусывали и запивали резвящими напитками съеденное.
