«Действительно, это так, Лизбет», — добавил мужчина не менее быстро. — «Я объяснил вашему отцу год или два назад, что моё положение не позволяет мне думать о любви или о браке. Я был другом Лорел, также как и вашим. Меня интересовало ее творчество, также как я был заинтересован в вашей учёбе, и я пытался немного помочь с ними».
«Все это может быть правдой», — ответила Лизбет. — «Я не имею права сомневаться в этом, но я считаю, что вы влюблены, знаете ли вы это или нет. Я хочу сказать, что это не мое дело, и я не имею права злиться и жаловаться и портить вам настроение. Я поговорила с отцом, и его сильно расстроит, если кто-нибудь из вас уйдет. Потому что он зависит от товарищеского отношения с вами больше, чем он дал вам знать об этом. Поэтому, пожалуйста, давайте дружить, как раньше, и Ланни может совершенно свободно разговаривать с тобой, или с Алтеей, или с другими, так же, как ему заблагорассудится. И тебе и ему не нужно тайком встречаться на палубе ночью, чтобы поговорить о том, что пишет Лорел, или обо мне, или о чём-нибудь еще».
Она зашла так далеко в этой небольшой речи, которую она, без сомнения, репетировала не раз. В этот момент она немного всхлипнула, а потом заплакала и быстро вернулась в салон.
После этого они ничего не могли сделать, кроме как положиться на её слово. Это то, что мир называет «хорошим обществом». А его члены «хорошо воспитаны» и не проявляют своих эмоций публично. А если они переходят границу дозволенного, то они должны извиняться и платить за это. Ланни прошептал: «Для неё это пристойно!» и добавил: «Лучше, чем я ожидал».
Лорел заявила: «Я подозреваю, что дядя Реверди проявил твердость. Во всяком случае, это все, что мы можем просить, и я полагаю, что мы должны остаться, по крайней мере, на время».
Так было и на следующий день, и на всём пути через Южно-Китайское море. Конечно, Лизбет рассказывала всё миссис Гиллис, которая была практически членом ее семьи, и из семьи единственной женщиной на борту. И, конечно же, миссис Гиллис по свойственной человеческой слабости рассказала учительнице и врачихе. Эти трое будут следить за каждым признаком эмоций, грустных или безумных или плохих. Вряд ли они будут радостными, потому что это было бы неприлично. Три наблюдателя встречались в каютах друг друга и сплетничали. Насколько красными были глаза Лизбет, и насколько она была обижена? И что могло случиться с любезным мистером Бэддом, что он не влюбился ни в одну из трех подходящих дам на борту? Возможно, у него было разбитое сердце? Или он любит леди в одной из многочисленных столиц Европы, которые он посетил? Или, возможно, и не в одной, ибо, в конце концов, нравственность там не совсем строга. А что касается кузины Лорел, то была ли она влюблена в него или в кого-то ещё, и что это за таинственная рукопись, которую она так тщательно прячет в своем чемодане? Филиппинский мальчик, который убирал её каюту, признал, что он никогда не видел ни одной страницы.
Когда на яхте всего семь пассажиров, только двое из них мужчины, а один из них — пожилой человек слабого здоровья, сам себя исключивший с тропы утех. То на самом деле не так много пищи для сплетен, и это зависит от дам, чтобы максимально использовать то, что может позволить себе Провидение.
Всю дорогу от Балтимора до Майами, от Майами до Панамы, а оттуда на запад с Реверди Холденхерстом люди говорили о Японии. Они считали, что ему не надо рисковать там, где была такая опасность. Почему он не мог провести зиму в тех местах, где было безопаснее? Когда он спросит их, где, они скажут, ну, Флорида, или Аризона, или Нью-Мексико. Это человеку, который владел красивой яхтой, и любил ее, и за свои деньги хотел получить всё, что хотел!
У Реверди всегда шёл своим путём, с тех пор как он себя помнил, и в результате стал упрямой личностью. Он решал, что он хочет сделать, а затем делал это. Из года в год он совершал этот круиз. Он знал места и имел там друзей и наносил им официальные визиты. Именно так в старые времена светские дамы ездили в колясках о двух лошадях с кучером и лакеем, оставляя «визитные карточки» в одном доме за другим. Реверди чувствовал, что оставил половину мира в распоряжение фюрера и дуче. И он не хотел оставлять другую половину императору Японии.
