Но если для большинства людей бобр представляет собою ценность в мертвом виде — как источник доходов или дорогих изделий, — то для натуралистов он важен прежде всего живой — как редчайшее на земле животное, которое не приспосабливается к окружающим условиям, а само преобразует естественную среду, приспосабливая ее к тому образу жизни, который привычен для бобра.
Строя уникальные гидросооружения, бобр не только образовывает необходимое ему место обитания. Широко разлившиеся воды речек и ручьев (чаще всего с помощью бобров превращающиеся в настоящие реки) заливают низкие места, где тут же, на бугорках и кочках начинают буйно разрастаться ивняки и ольха — главная пища бобров. Так у них появляются свои сельскохозяйственные угодья. По заболотившимся местам, в мокрой податливой земле, бобры проводят довольно глубокие каналы и по ним ведут лесосплав — подталкивая сваленные далеко от жилья толстые стволы осин и берез, которые, после того как будет объедена кора, превращаются в строительный материал для ремонта или продолжения плотины (если есть куда ее продолжать). Как все грызуны, бобры запасают себе на зиму корм. Только не в сушеном или, как мы — в варено-соленом виде, — а свеженький. Ветки ивняка, ольхи, осин утапливаются в воду по осени прямо возле входа в жилище. Запасы, объемом до тридцати кубометров, позволяют всей бобриной семье беззаботно, не выходя на заснеженную поверхность, прожить всю зиму. Изменяя естественную среду, бобры изменяют и биоценоз местности. На водоеме поселяются водоплавающие и водолюбивые птицы — от утки до трясогузки, звери — водяная крыса, ондатра, енотовидная собака, которую у нас именуют енотом. Кабаны и лоси спасаются в заболоченных поймах от слепней и оводов, лоси и зайцы находят себе богатый выбор пищи в разросшихся ивняках и осинниках. Даже на окружающую лесную растительность влияет деятельность бобров: поднявшийся уровень подпочвенных вод угнетает одни виды растений и дает возможность расти другим. Само собой разумеется, что в прежде сухой, а ныне заболоченной низменности появляется и совсем новый растительный покров из растений-влаголюбов.
Но не только ближайшую, а и самую отдаленную округу преображает созданная бобрами плотина.
Когда в 1922 году Эрик Кольер решил уехать в лесную глушь Британской Колумбии (провинция Канады) вместе со своей женой — индианкой Лилиан и маленьким сыном, он вовсе не думал, что внесет свой вклад в науку изучения природных сообществ. Просто ему претила цивилизация, запросы у него были небольшие и он надеялся, что с помощью охоты сможет и прокормить семью, и жить в милой его сердцу глухомани.
Место, где он остановился, отнюдь не являло собою охотничий рай. «Это был Мелдрам-Крик — ручей, куда в те времена, когда бабушка Лилиан — индианка — была ребенком, приходили утолять жажду стада оленей, где шлепали своими хвостами бобры, а форель выскакивала из воды в погоне за мухами, где тысячи уток и гусей копошились среди прибрежных зарослей. Но теперь вода застоялась, а кое-где и совсем исчезла. Огонь сметал с лица земли лес, деревья уже были мертвы, и, наблюдая с безопасной точки на холме за агонией всего окружающего, я думал лишь о том, что этот край умирает и что нет никого, кто мог бы его спасти» (
Это был действительно «крик» — так называют в Америке пересыхающие ручьи — и именно его усыхание и явилось причиной бедствий, охвативших весь тот край. А пересох он оттого, что в свое время были хищнически уничтожены старинные обитатели и хранители округи Мелдрам бобры.
Без хозяина — дом сирота. Оставшиеся без постоянного присмотра бобровые плотины пришли в ветхость, вода размыла и смела их, и некогда полноводное, сооруженное бобрами озеро Мелдрам превратилось в «крик» — вялый ручей, едва петлявший среди болотных мочажин и кочек. Ни уток, ни гусей, ни рыбы — только кое-где у глубоких промоин с гниющей водой стояли хатки ондатр, которым трудно, да и некуда в общем-то было переселяться.
Но не только лесное озеро — вся округа ниже по течению Мелдрам-Крика страдала от этого опустошения, фермеры, еще помнившие прекрасные урожаи зерновых, а также луговых трав, позволяющих и самим питаться вдоволь и на продажу пускать хлеб, и скот кормить до отвала, почесывая в затылках с тревогой глядели на небо и проклинали проклятую засуху: «Черт-те что! Раньше какая погода прекрасная для хлеба и трав была, а нынче — и семена, что посеял не соберешь, и пару коровенок уж на лугу, где паслось десяток, не прокормишь!» А молодежь скептически ухмылялась: «Ну, у вас все раньше было лучше». И — не верила.
