Не знаю, какое чувство предупредило меня о прыжке ягуара. Может, движение воздуха шевельнуло волоски на предплечьях. Или я что-то услышала. Или сквозь веки увидела движение красных теней. Или костями уловила голос бога. Все равно. Главное, я о нем знала и всей силой ослабевшей руки опустила копье, пробила шкуру и узлы мышц, сквозь сдавленный кошачий вопль погрузила копье в запекшуюся землю. За спиной слышался шум боя – Рук тоже сражался насмерть, но я не открыла глаз и крепко держала копье, на котором корчился зверь. Когда через древко ко мне дошло содрогание последнего вздоха, я позволила себе взглянуть.
Мое копье пробило ягуару спину над плечом, пригвоздило его к земле. Он глянул на меня своими прозрачными глазами, оскалил зубы и уронил голову – дикая тварь, укрощенная наконец терпеливой рукой Ананшаэля.
Только вырвав копье из окровавленного тела, я заметила, что и схватка за моей спиной окончена. Обернувшись, я увидела Рука стоящим на одном колене над трупом другого ягуара. Солнце играло на бронзовом клинке, блестело в крови, превращая падающие капли в рубины. Стекающий по лицу пот промочил Руку безрукавку, а на плече смешался с кровью – от царапин там, где зверь пробил его защиту, и из проколов от крокодильих зубов. Рук, казалось, не замечал ран. Он смотрел только на меня. Словно остальной мир пропал, утонул в болоте.
– Зачем ты вернулась? – спросил он.
Ответ кололся во мне, как впившийся в тело шип. «Вернулась, чтобы полюбить тебя и отдать богу». Так сказал бы Коссал. Коссал всегда говорил только то, что думал. Так могла бы сказать Эла. Я же, открыв рот, чтобы изречь правду, услышала от себя другие слова.
– Вернулась, чтобы узнать, кто обитает в дельте. Я хотела понять, что произошло со мной в детстве.
Это не было ложью, но не было и всей правдой.
Рук взглянул недоверчиво, тяжело перевел дыхание, но от новых расспросов его отвлек стон очнувшейся Чуа. Женщина шевельнулась, стала бессмысленно шарить руками по воздуху, по земле.
– Чуа, – позвала я, шагнув к ней.
Услышав свое имя, она замерла, а потом перевернулась на четвереньки и выковыряла из земли большой острый камень, зажала его в пальцах, будто собиралась вдребезги раздробить мне череп.
– Чуа, – повторила я, сделав еще шаг к ней. – Это Пирр и Рук. Мы на острове. Они нас отравили и бросили здесь.
Ее темные глаза забегали от меня к Руку, понемногу становясь осмысленными.
– Помню, – сухим сорванным голосом произнесла она, но камня не выпустила. – Где те двое?
– Пропали, – ответил Рук. – Когда я очнулся, их уже не было.
– Значит, мертвы, – кивнула рыбачка, будто того и ждала.
– Я бы за это не поручилась, – сказала я.
– Ручайся не ручайся, все равно. – Она всмотрелась в медлительное течение реки и покачала головой. – Надо отойти от воды.
– Зачем? – удивился Рук.
– Крокодилы. Водяные змеи. Удивляюсь, как мы ночь пережили. Тут сотни всяких…
Она осеклась, уставившись на труп паучихи. Выронила камень. Руки, словно повинуясь какой-то подсказке, потянулись к животу, нащупали подсохший струп на месте кладки. Медленно, как после долгого тяжелого дня в предвкушении отдыха и теплой ванны, Чуа закрыла глаза. Я ждала, что она станет раздирать рану ногтями, попытается выдрать из себя то, что осталось внутри. Но она просто прижала ладонь к окровавленной коже. Движение было медленным и осторожным, почти оберегающим.
Рук покосился на меня и снова на Чуа.
– Что такое?
Она открыла глаза:
– Нет. Я ночи не пережила.
– Опять змеиный укус? – разглядывая ее ладонь, спросил Рук.
– Это действует медленнее, – покачала головой Чуа. – И страшнее.
Из глубины всплыла маслянисто-желтая рыба, поймала низко летавшую стрекозку и скрылась в мутной воде, оставив на поверхности расходящиеся круги. Я некоторое время смотрела на них, а обернувшись, встретилась с теплым и твердым взглядом Чуа.
– Убей меня, – попросила она.
Копье в моей руке было легче перышка.
– Нет, – тихо ответила я.
– Паук… – она указала на поджавшее лапки тельце, – отложил в меня яйца. Они скоро проклюнутся, станут расти и пожирать меня, мои внутренности, а потом прорвут кожу…
– Знаю.
– Так убей меня.
– Не могу.
Чуа наморщила лоб:
– Ты – Присягнувшая Черепу. Я слышала, ты говорила в камере.
Я чувствовала впившийся в меня взгляд Рука, пробиравший до самого сердца.
– Я отдам тебя богу в свой срок.
– Он уже настал, – не уступала женщина. – К полудню они вылупятся.
– Подождем до полудня.
Отказывая, я чувствовала свою неправоту. Ананшаэль тем и прекрасен, что освобождает нас от страданий. Короткий укол моего копья избавил бы ее от горячей грызущей боли. Она, еще не ударившись о землю, была бы свободна, спасена. Этому меня учили, в это я верила, как ни во что другое. В иной день иного месяца я бы не задумываясь с радостью вскрыла ей горло, но здесь мне оставались считаные часы, а работа была еще не закончена.
«Женщина, в которой зреет новая жизнь».
Не Ананшаэль ли ответил на мою молитву? Не он ли послал паучиху, давая мне последний шанс завершить Испытание? Или я обманываю себя?
