Миллионы и миллионы существ что ни день движутся своими путями по земле, по воде и по воздуху. Не все они посланы богами. Не каждая смерть паука таит в себе особый смысл. Существовала жестокая возможность, что судьба Чуа никак не связана с моим Испытанием, что, затягивая ее мучения, вместо того чтобы с ними покончить, я предавала бога, которому молилась. И я опять задумалась, не вонзить ли копье ей в горло. И снова удержала руку.
Бывают в жизни минуты, когда рассудок бесполезен и самый светлый ум ничего не стоит. Годы обучения и познания бессильны против грубого факта: есть вещи, которых нельзя знать. Можно преодолеть пространство между Домбангом и Рашшамбаром, но мир полон пространств, которых нельзя измерить; следствий, начисто оторванных от причин; стремительного движения, первый толчок которого забыт. Паука мог послать Ананшаэль – или не он. Перед лицом не отвечающего на вопросы бога остается только верить.
Под взглядами Чуа и Рука я покачала головой:
– Еще не время.
Рыбачка сплюнула на примятую траву и шагнула к груде бронзового оружия. Выбрав кинжал с костяной рукоятью, она пальцем ощупала лезвие.
– Я сама, – кивнула она.
Я могла бы ее обезоружить. Могла ударить по голове, бесчувственную, связать ее же одеждой и оставить дожидаться, пока в ней созреют паучата. Для того я и оставила ее кукольнику. Ее самоубийство стало бы моим проигрышем; я бы пришла к богу – к богу, избавившему меня от мучений детства, подарившему мне все лучшее и прекрасное в моей жизни, – неудачницей.
И все равно я не могла шевельнуться.
Я сумела только выговорить, когда она приставила блестящее острие к своему боку:
– Подожди.
– Чего? – проминая кожу острием, уставилась на меня Чуа.
– Против этого есть средство, – опередил меня Рук с ответом. – Ты лучше меня знаешь. Выпей баклажку настоя чернолиста, и яйца погибнут, не проклюнувшись.
– Чернолист растет только на морском берегу, – ответила Чуа.
– Откуда ты знаешь? – возразил Рук.
– Я всю жизнь провела в дельте.
– Последние двадцать лет – в халупе на Запрудах. За это время чернолист мог разрастись по всей дельте. Поживи еще, – добавил он, бросив на меня взгляд. – Потому что, пока ты жива, у нас есть надежда.
«Поживи, – безмолвно поправила я, – потому что мне еще рано тебя убивать».
Чуа, скривившись, обернулась ко мне:
– Дай слово, что, когда они проклюнутся, ты меня прикончишь.
– Обещаю.
Со смертью Чуа набиралось шестеро. Оставался Рук.
Под теплым ветром вздыхали камыши. Воду тронула мелкая рябь и снова улеглась. Над трупами ягуаров гудели мухи. Утро пахло кровью и гнилью.
– Где же боги? – скорее сама себя спросила я.
Пустой и бездонный вопрос. На него ответила Эла, выступив из зарослей с бронзовыми серпами в руках.
– Они здесь уже побывали, – жизнерадостно объявила она.
– Откуда ты знаешь?
Она ткнула пальцем себе за плечо.
– Если не они, значит нашелся другой любитель высаживать в черепах редкие цветочки.
Невысокий каменистый пригорок посреди острова окружала стена высотой по грудь. Все это походило на козий загон, только расположение на холме наводило на мысль о заброшенном много лет назад укреплении. Ну и конечно, козьи загоны не украшают черепами.
На кольцевой стене красовались сотни черепов – заботливо вставленные в гнезда, отмытые дождями, вылизанные солнцем до ослепительной белизны. Фиалки дельты прорастали из набитых темной землей глазниц, изящно качая лиловыми головками на длинных зеленых стеблях. В этих цветущих дырах давно не было человеческих глаз, и все равно я чувствовала на себе взгляды, такие пронзительные, что тянуло сгорбиться, спрятаться, забиться обратно в камыши и пуститься наутек.
– Плохое место, – сказала Чуа.
Она понимала.
Мы приросли к земле на самом краю широкой прогалины.
– Здесь наша смерть, – сказала рыбачка, опустив взгляд на свой раненый живот.
– Хоть не одиноко будет, – кивнула Эла на черепа.
– Сколько же их? – Рук поморщился. – Сотни три? Четыре?
– Тысячи, – покачал головой Коссал.
Он уставил корявый палец на стену. Из нее тоже прорастали фиалки, зеленым и лиловым водопадом стекая с камней.
«Нет, – прищурившись против света, поняла я. – Это не камни, а черепа».
Эти были не белые, а темные, присыпанные падающей сверху почвой, и лежали слой на слое, поднимаясь на всю высоту стены. Нижние раскрошились под тяжестью верхних, тонкие щупальца времени смешали их с землей.
– У этих богов серьезный подход к садоводству, – заметила Эла, указывая вниз по склону на запад. – В той стороне еще две такие клумбы. Одна – пока просто выложенный на земле круг. Наверное, самая свежая.
Я оглядела жрицу. Обшлага ее нока замарала грязь, и голые лодыжки тоже. Волосы сбоку свалялись, – верно, на этот бок швырнули ее оставившие нас зеленые рубашки. Но вот змеиный яд Элу нисколько не сковал. И улыбка блестела не хуже серпа в руке.
– Где вы были? – спросила я.
– Пока вы все крепко спали, решили прогуляться, – пожала она плечами.
– Я хотел сделать из вас наживку, – добавил Коссал, уставившись на стену черепов так, будто она его оскорбляла.
– Наживку? – Рук, обернувшись к жрецу, занес меч.
