– Я бы тебе заплатила, – обратилась Наят к Руку, – да вот бойцов у меня больше нет. – Она ткнула большим пальцем себе за плечо, в сторону уносивших светловолосого мужчин. – Не рассчитала, что ты так быстро раскрошишь Фиону челюсть. Может, завтра…
Она еще говорила, и люди в зале еще вслушивались, с алчной злостью ожидая, чем кончится, когда я, сама не знаю как, решилась.
Думаю, отчасти тому виной напиравшая сзади толпа. Свободное место осталось только в этом кругу, где стояла, обнимая Рука, Наят, и тихий голосок, молчавший с далекого детства, шепнул мне в ухо: «Там безопасней всего». Разумеется, это было безумие.
А может, и не в этом голосе было дело, а в том девичьем трепете, что еще в храме толкал меня к Руку, не давал оторвать глаз от его тела, выпуклости груди, гладкой кожи, расцвеченной синяками. Или мне просто захотелось испытать себя. В Рашшамбаре на каждом шагу испытываешь свои ум, тело и дух, и после него иная жизнь представляется бледной, однообразной, бессмысленной суетой. Да, возможно, мне просто-напросто захотелось понять, на что я гожусь.
– Я буду с ним драться.
Мои слова упали в яму светло и звонко, как монеты, но не знаю, что я надеялась на них купить.
Наят расслышала вызов, но, высматривая новоявленного бойца, скользнула округлившимися глазами мимо меня, и тогда я шагнула в верхний ряд скамей, повторив:
– Я буду с ним драться.
Теперь она меня разглядела, нахмурилась и покачала головой:
– Ты еще кто такая, во имя Хала?
– Это важно?
– Представь себе, – ответила женщина. – Люди приходят посмотреть бои. Я знаю всех бойцов в городе. Тебя не знаю.
Рук, до сих пор вполне безразличный к происходящему, услышав мой голос, вскинул острый взгляд и сощурил незаплывший глаз, словно яркий свет мешал ему меня увидеть. Рассмотрев, он отстранился от Наят – незаметно, как бы невзначай отшагнул в сторону, но при этом повел плечами, расслабляя шею и спину. И пошевелил пальцами той руки, которой ударил великана.
– Я буду с ней драться, – тихо сказал он, не отводя взгляда.
Только увидев его улыбку, я поняла, какую сделала глупость. За полгода в Сиа я отдала своему богу троих – по одному на каждые два месяца, – и при всей уверенности, что никто меня не видел, нелепо было выпячивать себя перед всеми. Не себя, а свои умения. Последняя мысль подсказала, что у моей глупости есть и вторая сторона: Рук Лан Лак вполне мог задать мне жару на ринге. Как бы мне не покинуть «Ярость Ришиниры» со сломанной ногой или выбитым глазом. Посмотрев на прямой удар Рука, я допускала, что могу и вовсе не уйти.
Меня тревожила не мысль о смерти, я и тогда доверяла справедливости и милости Ананшаэля. Но умереть так бессмысленно – ради зеленых глаз (одного глаза) незнакомца – было бы оскорблением всей истории моего ордена, всех трудов мужчин и женщин, терпеливо обучавших меня нашему искусству. Хуже того, и притом более вероятно, я могла остаться в живых, но калекой, неспособной служить богу.
Конечно, все это следовало обдумать прежде, чем открывать рот. К тому времени, как Рук ответил согласием, все остекленевшие пьяные глаза уставились на меня. Из гула голосов, переливавшегося от низких басовых нот до гневного и быстрого контрапункта споров, я выхватывала короткие обрывки.
– Она на голову ниже…
– …Женщина…
– Весь избит. Ей только…
– Четыре к одному. Восемь…
Наят еще не дала согласия, но ее люди уже пошли по рядам, усердно задирая ставки.
Рук ни на кого не смотрел. У него был особый дар никого не замечать. И даже когда к нему обратилась Наят, он не отвел от меня глаз.
– Не представишь ли свою милочку?
– Я бы рад, – ответил он, – да только сам ее не знаю.
– Это на тебя не похоже, – нахмурилась Наят.
Рук, к моему удивлению, ухмыльнулся:
– Что? Знакомиться с женщиной?
– Драться с человеком, который не может дать сдачи.
– О, она может.
Наят обратила ко мне острый оценивающий взгляд.
– Откуда ты знаешь?
– Ты должна помнить, как оно бывает, – ответил Рук. – Иногда просто знаешь.
Великанша еще раз смерила меня взглядом и кивнула; пробежала глазами по толпе, опять кивнула, приняв решение, и обратилась ко мне:
– Имя у тебя есть?
– Перра, – кивнула я.
– Ну хорошо, Перра. Твоя цена?
Об этом я не подумала. Для жрицы Ананшаэля насилие – форма богослужения. Правда, наш орден работает и по найму – за хорошую цену берется за тихое и тщательное устранение важных особ. Но я, делая первый шаг к рингу, думала о чем угодно, только не о деньгах. Однако странно было бы ничего не вытребовать – а я и без того удивила народ.
– Десять солнц, – ответила я. – В случае моей победы.
– А в том исчезающе маловероятном случае, если проиграешь? – осведомился Рук.
Лицо его не дрогнуло, оставалось серьезным, но в голосе я расслышала усмешку.
– Там, где я росла, за проигрыш не платят.
