— Вам же это продемонстрировали Мораз и Казвьель. «Невольники» вооружены, натренированы. Они убивают, насилуют, разрушают. Они дышат злом, как мы — воздухом. Порок — это их естественная биосистема. Они и сами себя мучают и уродуют. Садизм и мазохизм — это две стороны их формы существования.
— Откуда у вас такие точные сведения об этой секте?
— У нас есть свидетельства.
— Раскаявшихся?
— Среди них не бывает раскаявшихся. Только выжившие.
Я посмотрел на черные облака за иллюминатором. Барабанные перепонки просто лопались.
— Там, куда мы летим, есть «Невольники»? Я имею в виду: в Кракове?
— Да, к несчастью. Они появились совсем недавно, но в городе множатся различные факты, свидетельствующие об их присутствии. Нищие, подвергавшиеся пыткам, расчлененные, сожженные живыми. Животные, которых мучили, принося в жертву. Эти кровавые следы — их подпись.
— Знают ли они, что Манон в Кракове?
— Они здесь из-за нее, Матье. Несмотря на наши предосторожности, они ее нашли.
— Значит, они убеждены, что она «лишенная света»?
Замошский смотрел на огни, вспыхивающие под крылом самолета:
— Мы подлетаем.
— Ответьте мне: для «Невольников» Манон — «лишенная света»?
Его взгляд буравил меня, как зонд вечную мерзлоту:
— Они думают, что она — Антихрист собственной персоной. Что она вернулась из Тьмы, чтобы провозгласить пророчества дьявола.
В темноте вырисовывался Краков. Стены его домов были покрыты трещинами, дороги разбиты, полосы тумана окутывали башни и колокольни. Все, казалось, было готово к Вальпургиевой ночи. Не хватало только волков и ведьм. Я плыл в новом лимузине, как в призрачном корабле. Меня не покидало странное ощущение комфортабельного безразличия.
Автомобиль остановился у большого мрачного строения, граничащего с городским парком, поблизости от пешеходной зоны с узкими улочками. Нас ждали священники. Они взяли наш багаж, открыли ворота. Их белые воротнички перемещались в темноте, как блуждающие огоньки. Я последовал за ними.
Войдя в ворота, я различил внутренний двор с подстриженными деревьями, галереи с колоннами, черные своды. Начался подъем по наружным лестницам. Башмаки священников ужасно гремели. Было трудно отделаться от мысли о цитадели, принимающей подкрепление под покровом ночи.
Меня проводили в отведенную мне келью. Гранитные стены, единственное украшение — распятие. Кровать, письменный стол и прикроватная тумбочка, все такое же черное, как стены. В углу, за ширмой из джутовой ткани, крошечная душевая: от одного ее вида у меня заломило спину.
Гиды оставили меня одного. Я почистил зубы, стараясь не глядеть на отражение в зеркале, потом влез под влажные простыни. Я заснул тяжелым сном без сновидений, даже не успев согреться.
Когда я проснулся, комната была прорезана лучом света, в котором парили пылинки. Я обратил взгляд к его источнику — окошку с вертикальным средником, залитому светом. Обе створки окна, покрытые прозрачными каплями, подчеркивали эту ясность, пропуская ее через себя как через лупу.
Я посмотрел на часы: 11 утра. Я вскочил с кровати, и меня тут же сковал холод, царивший в комнате. Я все вспомнил. Встреча с Замошским. Путешествие на частном реактивном самолете. Приезд в эту черную крепость, расположенную где-то в незнакомом городе.
Я сунул голову под ледяную струю, надел свежее белье и вышел из кельи. Коридор с широкими планками пола. Темные картины с коричневато-золотистыми отблесками, деревянные фигуры святых, вдохновенные девственницы из полированного мрамора. Я дошел до высокой двери с резной рамой. Ее украшали ангелы с распростертыми крыльями, мученики, пронзенные стрелами или держащие в руках свои головы. Мне вспомнились «Врата ада» Родена.
Повернув ручку двери, я оказался снаружи.
Замкнутое с четырех сторон пространство внутреннего двора было разделено на правильные газоны с подстриженными кустами. Настоящая твердыня. Бастион веры, который, по-видимому, выдержал фашистские бомбардировки и натиск социалистов. По всему периметру двухэтажного строения шли галереи с балюстрадами. Каждую арку подпирал металлический столб с фонариком.
Я находился в глубине галереи на первом этаже. Я пошел по ней к лестнице.
Кругом — ни души, ни одной сутаны. Как только я ступил на гравий двора, раздался звон колоколов. Я улыбнулся и вдохнул белый и холодный свет. Мне хотелось наполнить себя этим веществом, таким чистым, что это было похоже на чудо.
Эти сады навевали мысли о Ренессансе: подрезанные кусты образовывали квадраты и прямоугольники, в центре, вокруг круглой площадки, высились кипарисы. Вдоль балюстрад тянулись скамейки, а под аркадами мерцали витражные окна. Я пересек двор и уловил приглушенный шум голосов. Ориентируясь на него, толкнул дверь.
