Трапезная была залита светом и уставлена длинными столами. Блестели графины с водой, тарелки из нержавеющей стали дымились как паровозы. Сидя по восемь человек за столом, священники ели и пили. Черно-белая строгость их одеяний контрастировала со взрывами смеха и гулом веселого застолья. Здесь царила непринужденная атмосфера молодости и здоровья. Говорят, что во времена «холодной войны» только польские священники ели досыта — благодаря своим садам и огородам.
Кто-то из присутствующих поднял руку. Замошский сидел за отдельным столиком. Я прошел между столами и присоединился к нему. Остальные не обратили на меня никакого внимания.
— Хорошо выспались?
Поляк указал мне на стул напротив. Я сел, сожалея, что не выкурил сигарету, когда был на улице. Теперь уже поздно. Я опустил глаза на сервированный завтрак. Стол был накрыт на двоих — на белой камчатной скатерти блестели хрустальные бокалы и серебряные приборы. Я прикрыл лицо рукой:
— Мне очень жаль. Я не знал, которой час…
— Да я сам только что встал. Мы пропустили мессу. Ешь.
Этим утром переход на «ты» казался вполне естественным. Я не знал, что выбрать. Меню было славянское. Соленая рыба, разложенная тонкими ломтиками, черная икра горкой, черный и белый хлеб, соленые огурчики и множество красных ягод: морошка, брусника, малина. Я удивился, где священники могли раздобыть такие ягоды в это время года.
— Водки? Или слишком рано?
— Скорее кофе.
Нунций взмахнул рукой. Из тени появился священник, бесшумный как призрак, и принес мне кофе.
— Где мы находимся?
— В монастыре бенедиктинок, в Старом городе.
— Бенедиктинок?
Замошский наклонил голову. Его острый нос блестел на солнце.
— Время «шестого часа», — сказал он доверительным тоном. — Пока сестры молятся в часовне, мы пользуемся этим, чтобы позавтракать.
— Вы живете в одном монастыре с женщинами?
Движением ложки Замошский снял верхушку яйца, сваренного всмятку.
— Четкое разграничение. Мы не можем заниматься никакой совместной деятельностью.
— Это весьма… неординарно.
Он вынимал яйцо из скорлупы, которую придерживал двумя пальцами.
— Совершенно верно. Кто станет искать священников, особенно нашего профиля, в монастыре бенедиктинок?
— А каков ваш профиль?
— Ешь. Что не во вред, то на пользу, как говорят у нас.
— Какой у вас профиль?
Нунций вздохнул:
— Ты решительно янсенист. Ты не умеешь пользоваться жизнью. — Он доел яйцо и отодвинул стул. — Возьми с собой чашку, поешь позже.
Я предпочел выпить кофе одним глотком и обжег горло. Пока я приходил в себя, Замошский уже стоял в дверях.
В галерее полосы света и тени от колонн образовали черно-белый рисунок. Как ни странно, холод добавлял контрастности этой картине. Прелат перешагнул порог и стал спускаться по лестнице, которая странным образом вела прямо в Средневековье.
— Мы устроили офис в подвале.
Перед нами открылся равномерно освещенный туннель без видимых источников света. Каменные стены были покрыты многовековой патиной, но всюду господствовал дух современности. Когда Замошский приложил указательный палец к биометрическому аппарату, у меня больше не оставалось в этом сомнений. Внешняя картина жизни крепости была мне уже знакома, теперь мне открывалась ее сердцевина.
Стальная перегородка отъехала в сторону, и обнаружилась большая комната со сводчатым потолком, напоминавшая редакционный зал газеты. Светились экраны компьютеров, у колонн жужжали принтеры, всюду звякали и вибрировали телефоны, факсы и телетайпы. Священники с закатанными до локтей рукавами сновали взад-вперед и суетились. Мне вспомнился филиал «Оссерваторе романо», официального органа Ватикана, но здесь царила совсем иная атмосфера — все было пронизано конспирацией.
— Зал наблюдений! — подтвердил Замошский.
— Наблюдений за чем?
— За нашим миром. Католический мир находится под постоянной угрозой нападения. Мы не дремлем. Мы следим, мы реагируем.
Священник двинулся по центральному проходу. Ощущалось тепло, идущее от компьютеров, и свежий ветерок от кондиционеров. Люди в белых воротничках говорили по телефону по-арабски. Замошский пояснил:
— Нашей вере грозят отовсюду. Молитва и дипломатия не вездесущи.
— Пожалуйста, говорите яснее.
— Например, эти священники постоянно держат связь с войсками повстанцев в Судане. Они, как я надеюсь, хоть немножко, да христиане. Мы им помогаем. И не только мешками с рисом, — он поднял вверх указательный палец. — Главное — заставить ислам отступить!
— Мне кажется, это несколько упрощенный подход.
— Мы ведем войну. А война — это упрощенный взгляд на мир.
Нунций говорил без всякой язвительности, добродушно.
Справа от нас священники говорили по-испански.
— Эти работают на территории Южной Америки, где положение очень сложное. Там мы не можем вступать в конфликт с власть имущими, главарями наркомафии, торговцами оружием и взяточниками. Нам приходится вести переговоры, выжидать, а порой даже объединяться с отъявленными подонками. Ради вящей славы Божьей!
Он подошел к другой группе, читавшей газеты на каком-то славянском языке.
