Она начала чаще выбираться из дому, перестала запирать комнату на задвижку, перестала без конца оборачиваться, проверяя, не идет ли кто за ней. Но новое существование оборвала смерть матери. Все обрушилось в один момент. И мир, и доверие, и надежда. Вернулись старинные страхи, еще более сильные. Это убийство было доказательством того, что все верно: над ее семьей нависла угроза. Та угроза, которая нанесла ей удар в 1988 году. И которая похитила ее мать в 2002-м.
Когда Замошский предложил ей пожить в Польше до тех пор, пока убийца не будет пойман, она согласилась. Без малейшего колебания. Теперь она считала дни, ожидая развязки.
Все это я знал или разгадал. Но она не знала, а вернее, не помнила того, что была растлена извращенцами, а затем убита своей матерью. Не мне ей было об этом рассказывать. Ни этим вечером. Ни завтра. Я, немного одурев от водки, улыбнулся, убедившись, что информации, которая меня интересовала, я не получу.
— Так да или нет, есть у тебя кто-нибудь в Лозанне?
Она рассмеялась. Ни запаха пригорелого сала, ни жары, ни голоса певицы — для нее ничего этого не существовало. И для меня тоже. Я как будто находился на дне моря, оглушенный давлением, но некоторые звуки ловил с необыкновенной чуткостью. Как при нырянии вы различаете резкое позвякивание или громкое гудение, передаваемое толщей воды.
— У меня был роман. С одним из преподавателей на факультете. Он женат. Сплошные неприятности и несколько вспышек радости. Мне самой было не все понятно.
— Что ты хочешь сказать?
Она поколебалась и продолжала серьезно:
— В глубине души мне нравилось, что это тайна, это терзания. И стыд. Своего рода… унижение. Как если… ну, когда напиваешься, понимаешь? Смакуешь каждый глоток и в то же время понимаешь, что разрушаешь себя, с каждым стаканчиком падаешь все ниже.
Она осушила стопку водки и продолжала:
— Я думаю… словом, этот привкус распада, привкус запретного напоминал мне собственную жизнь. Мое знакомство с небытием, тайной. — Она положила свою ладонь на мою. — Я не уверена, что моя любовь может быть чистой, мой ангел, — она снова засмеялась легким, но невеселым смехом. — Мне нравятся подпорченные плоды. У меня пристрастия зомби!
Если она искала плод с гнильцой — я ей подходил. Я со времен Руанды носил в себе частичку смерти. Этот привитый мне вирус не размножился, но он был здесь, внутри меня, паразитируя на моем существовании… Скрежет железа, шум радио, тела, по которым едет наша машина. И женщина, которую мне так и не удалось спасти…
Я наполнил наши стопки и чокнулся, воспрянув духом. Роман с преподавателем нисколько не порочил Манон. Что бы она ни говорила, чистота ее была кристальна. Чистота, не имевшая ничего общего с девственностью, но, напротив, произросшая на страданиях и грязи. Духовность, поднявшаяся над пропастью и черпавшая свою красоту в битве.
Вдруг, взяв парку, она сказала:
— Пошли?
Мы словно парили в тумане. Вся жизнь казалась призрачной, нереальной. Здания, шоссе тоже парили, как огромный космический корабль, взлетающий в облаке дыма.
У меня не было никакого представления о том, который час. Может быть, полночь. Может быть, позже. Но все же я был недостаточно пьян, чтобы забыть о постоянно присутствующей опасности, «Невольниках», бродивших по городу в поисках Манон… Я все время оборачивался, пристально вглядывался в тупики, во тьму под навесами подъездов. В тот вечер я взял с собой свой «глок», но моей бдительности был нанесен серьезный удар. Я молился, чтобы церберы Замошского все время шли по нашему следу — и чтобы они были пьяны меньше меня.
А наша дорога все не кончалась. Ориентиром были краковские Планты — большой сад вокруг Старого города. Стоит нам найти этот сад, мы быстро доберемся до места.
У ворот монастыря Манон позвонила в колокольчик. Мужчина без лица и без белого воротничка открыл нам дверь. Мы встретили его приступом смеха, качаясь на ватных ногах.
Мы молча прошли по галерее. Я больше не смеялся. Приближался момент расставания. Момент, когда надо что-то сказать… Я ломал себе голову, пытаясь придумать формулу или жест, которые стали бы не действием, но приглашением.
Мы были уже у двери Манон в женской части, а я продолжал мучительно соображать. Я начал бормотать что-то невнятное, и тут Манон положила мне руку на затылок. Она произнесла по слогам слова, которых я никогда бы не нашел, и ее язык нырнул мне в рот. Не в силах вздохнуть, я отступил к стене и тут же спиной ощутил холод камня.
Я оторвался от ее губ. Мне нужна была хоть маленькая передышка, иначе я упал бы в обморок. Манон наблюдала за мной в темноте. Она казалась старше на десять лет. Под влиянием чувства ее лицо посерьезнело. Черты заострились, глаза стали черными, как вулканический кварц. Из приоткрытого рта вырывались облачка пара, она с трудом владела своим дыханием.
Я ощущал Манон в своих объятиях, пьяную, растрепанную, полную неведомой силы. Теперь уже мой язык скользнул меж ее зубов.
Она остановила меня, прошептав:
— Нет, давай войдем.
