Целый боевой арсенал. С полицейским удостоверением или без него, официально или нет, но я должен быть готов к худшему. Я спрятал оружие в водонепроницаемые сумки из черной кордуры среди рубашек, свитеров и носков. В чехол для костюмов я уложил два зимних костюма и несколько выбранных наугад галстуков. Добавил перчатки, вязаную шапочку и пару свитеров. Как знать, быть может, мне придется задержаться в Юра дольше намеченного.
Среди одежды я поместил свой ноутбук, цифровой фотоаппарат, фонарик «стримлайт» и комплект криминалиста для взятия органических проб и отпечатков пальцев.
К этому я добавил информацию о регионе, скачанную из Интернета, и последнюю фотографию Люка. И наконец, Библию, «Исповедь» Блаженного Августина и «Восхождение на гору Кармель» Хуана де ла Круса. Я всегда брал в дорогу три эти книги, чтобы не поддаться соблазну и не увезти с собой половину библиотеки.
Последний кофе с ромом — и в путь.
Я не поехал сразу к окружной автодороге. Сначала пересек Сену по мосту Сите, затем, на Рив-Гош, добрался до улицы Сен-Жак. Снова пошел дождь. Париж сверкал, как только что покрытая лаком картина. Синеватые ореолы вокруг уличных фонарей дрожали словно от нетерпения.
Сразу за улицей Гей-Люссак я припарковался на левой стороне улицы Аббе-де-л'Эпе, засунул сумку в багажник, запер его и направился к церкви Святого Иакова на улице дю-О-Па.
Дверь выходила прямо на тротуар. Асфальт в этом месте заменили булыжником. Я толкнул дверь, перекрестился и оказался в неизменном нежном свете, присущем этому месту. Даже сейчас, при электрическом освещении, церковь выглядела легкой, ажурной, словно сплетенной из солнечных лучей.
Послышались шаги, и показался отец Стефан, щелкавший выключателями, чтобы погасить все светильники. Этот ритуал он выполнял каждый вечер. Я знал его еще по Парижскому католическому университету — в те времена он преподавал богословие. Теперь он вышел на пенсию, и ему доверили эту церковь, так что он мог остаться в том же квартале. Отец Стефан заметил мое присутствие:
— Кто здесь?
Я вышел из-за колонны:
— Я пришел поздороваться с тобой или, вернее, попрощаться. Уезжаю в отпуск.
Старик узнал меня и заулыбался. У него была круглая голова и круглые, широко раскрытые глаза, как у удивленного мальчишки. Он подошел ко мне, по дороге не забыв погасить очередную лампу.
— В отпуск?
— Тебя это удивляет?
Он указал на скамьи, предлагая сесть. Затем взял скамеечку для коленопреклонения и поставил сбоку, напротив меня. Улыбка освещала его невзрачные черты.
— Ну, — сказал он, хлопнув в ладоши: — Что тебя привело ко мне?
— Помнишь Люка? Люка Субейра?
— Конечно.
— Он покончил с собой.
Его лицо помрачнело, взор затуманился:
— Мат, мальчик мой, я ничем не могу тебе помочь…
Кюре неверно понял мои слова. Он подумал, что я пришел умолять его о христианских похоронах для самоубийцы.
— Дело не в этом, — сказал я. — Люк не умер. Он пытался утопиться, но сейчас он в коме. И никто не знает, выйдет ли он из нее: шансы пятьдесят на пятьдесят.
Кюре с осуждением покачал головой:
— Он был такой экзальтированный… Всегда и во всем шел до конца…
— У него была вера.
— У нас у всех есть вера. Люка преследовали опасные мысли. Бог не приемлет гнева и фанатизма.
— Ты не спрашиваешь, почему он решил свести счеты с жизнью?
— Разве можно что-нибудь понять в таких поступках? Даже мы, священники, зачастую оказываемся не в силах спасти подобные души…
— Я думаю, что он пытался покончить с собой из-за одного расследования.
— Это как-то связано с твоей поездкой?
— Хочу закончить то, что он начал, — проговорил я. — Только так я сумею понять.
— Но ведь это не единственная причина. Стефан видел меня насквозь. Я помолчал, потом продолжил:
— Я хочу пройти его путем, довести до конца его расследование. Я думаю… Я даже уверен, что, если найду правду, он придет в сознание.
— Ты стал суеверным?
— Я чувствую, что могу его вытащить. Вырвать из тьмы.
— Почему ты уверен, что он уже сам не довел до конца это дело? И что вовсе не результаты расследования повергли его в такое отчаяние?
— Я могу его спасти, — упрямо повторил я.
— Спасти его может только Всевышний.
— Безусловно. — Я сменил тему: — Ты веришь в дьявола?
— Нет, — без колебаний ответил он. — Я верю в Господа всемогущего. Творца, который ни с кем не делит свою власть. Дьявола нет. Есть только свобода, дарованная нам Всевышним, которую мы обращаем себе во зло.
Я молча согласился. Стефан наклонился ко мне и сказал тоном, каким отчитывают детей:
— Ты притворяешься, будто советуешься со мной, а на самом деле давно принял решение. Ты ведь хочешь попросить меня о другом, разве не так?
Я заерзал на стуле:
— Я хотел бы исповедаться.
— Сейчас?
— Сейчас.
Я наслаждался запахом ладана, ивовых прутьев, из которых были сплетены стулья, эхом наших голосов. Мы уже были в пространстве признания и искупления.
— Тогда пойдем.
— А нельзя нам остаться здесь?
