Присягнувшие Тьме полностью

— Мать.

— Сильви?

— Это была мать. Она убила свою дочь.

Окружавший меня полумрак начал сжиматься. Дрожь пробежала по лицу, царапая его как наждачной бумагой.

— И вы всегда это знали?

— Нет.

— А когда узнали?

— Вчера.

— Как же вы могли здесь узнать что бы то ни было?

На его лице появилось подобие улыбки. Мускулы и нервы очертили темные провалы.

— Она пришла ко мне.

— Кто?

— Медсестра… Которая свидетельствовала по делу…

Мой мозг лихорадочно заработал. Жан-Пьер Ламбертон говорил об алиби Сильви Симонис. С нее были сняты все подозрения, потому что в момент убийства ей делали операцию в этой самой больнице. Чревовещатель твердил:

— Она пришла ко мне и во всем призналась. Она все еще тут работает.

Я все понял. По той или иной причине медсестра в то время солгала, и вот уже четырнадцать лет ее мучает совесть. Узнав, что Ламбертона перевезли сюда и что он при смерти, она во всем ему покаялась.

— Катсафьян. Натали Катсафъян. Поговори с ней.

— Под каким именем скрывается Тома Лонгини? — прошептал я.

В наушниках не возникло никакого звука. Я машинально постучал по ним. Разговор был окончен. Ламбертон отвернулся к окну. Я уже собирался уходить, когда голос раздался снова:

— Погоди.

Я застыл на месте. Глаза снова уставились на меня. Два черных шара с желтоватым ободком, выстоявшие против всех облучений и разрушений.

— Ты куришь?

Я ощупал карманы и вынул пачку «кэмел». Моя рубашка намокла от пота. Умирающий прошептал:

— Покури… для меня…

Я раскурил сигарету, пуская дым над обожженным лицом. Невольно мне представлялся осколок метеорита, сгусток пепла. Как будто я разжигал костер в память о нем.

Ламбертон закрыл глаза. Для такого лица понятие «выражение» не подходило, но в переплетении мышц выразилось что-то, похожее на наслаждение. Голубоватые завитки дыма плыли над телом, а мои мысли отбивали барабанную дробь: бам-бам-бам… Я осознал, что желтые глаза снова уставились на меня.

— Это не сигарета смертника, а смерть от сигареты!

Страшное подобие смеха прозвучало в наушниках.

— Спасибо, сынок.

Я сорвал с головы шлем, погасил сигарету об пол и с нежностью сжал его руку. Служба была окончена.

Из палаты я вышел в таком состоянии, будто меня Ударило током. Врач ждал в коридоре, и я спросил его, где можно найти Натали Катсафьян. Тут мне улыбнулась удача: она дежурила в это воскресенье этажом ниже.

Я бросился на лестницу и в коридоре нос к носу столкнулся с женщиной, одетой в белую полотняную рубашку и брюки. На вид ей было не меньше сорока, далеко не красавица, решительное выражение лица, затененного светло-пепельными волосами.

— Вы Натали Катсафьян?

— Да, это я.

Я схватил ее за руку.

— В чем дело?

Рядом была дверь с табличкой «Для медперсонала». Я открыл ее и втолкнул медсестру в комнату.

— Вы с ума сошли?

Я локтем притворил дверь и одновременно включил свет. Загорелись неоновые лампы. Вдоль стен тянулись полки со стопками постельного белья и белых халатов: это была бельевая.

— Нам с вами надо кое-что обсудить.

— Выпустите меня!

— Сначала поговорим.

Женщина упорно пыталась выйти. Оттолкнув ее, я сунул ей под нос удостоверение полицейского.

— Уголовная полиция. Вы догадываетесь, почему я здесь?

Медсестра не ответила. Глаза у нее вылезли из орбит.

— Манон Симонис. Ноябрь восемьдесят восьмого года. Почему вы тогда солгали?

Натали Катсафьян сползла на пол. Ее бескровное лицо было белее, чем окружающее нас белье. Я встал на колено, приподнял ее и прислонил к стопке простыней.

— Повторяю вопрос: почему в восемьдесят восьмом году вы солгали?

— Вы… вы расследуете убийство Манон?

— Отвечайте на вопрос!

Она запустила пальцы в волосы. Ужас исказил ее лицо.

— Я… я испугалась. Мне было двадцать пять лет. Когда жандармы пришли в больницу и стали спрашивать, была ли Сильви Симонис в своей палате накануне в пять часов вечера, я с перепугу ответила «да».

— Хотя это не так?

— Я не была уверена.

— Почему же вы об этом не сказали?

Она сглотнула слюну. Теперь ее страх перешел в тупое смирение. Словно четырнадцать лет она ждала этой минуты, чтобы сказать правду.

— Я проходила здесь стажировку. Старшая сестра неукоснительно соблюдала все правила. В семнадцать часов мы мерили больным температуру. Полагается, чтобы медсестра присутствовала при этом, а потом заносила данные в журнал.

— А на самом деле бывает не так?

— Нет. Обычно мы приходим позже, когда больные уже измерили температуру. Нам остается только посмотреть на показания термометра на тумбочке и записать цифры.

— Значит, больной может отлучиться из палаты?

— Да.

— И так было в случае с Сильви Симонис?

— Думаю, да.

— Да или нет?! — прикрикнул я.

— Да. Когда я заходила, ее не было в палате. Я записала цифры и ушла.

— И вы не знаете, сколько времени она отсутствовала?