Отца Рикер пригласил по другому поводу. Оставалось уточнить одну деталь, которая мучила его с тех пор, как не стало Джо. Без лишних вопросов его старик занялся организацией похорон, за что Рикер был ему глубоко признателен. Если бы он сам занялся этим, результат оказался бы весьма плачевным – пара-тройка соболезнующих в заднем ряду крошечной церкви. Отец же, припомнив все одолжения, которые делал людям, пригласил целую толпу полицейских на отпевание в собор. Об этом знаменательном событии писали на первой полосе «Нью-Йорк Таймс». Как же влиятелен был старик! Даже высший комсостав явился на похороны в парадной синей форме, чтобы отдать долг уважения неизвестной даме.
Рикеру было трудно задать мучивший его вопрос, ведь отец и сын так редко разговаривали. И, тем не менее, это надо было сделать. Откуда он мог знать, как много эта женщина значила для Рикера. Откуда? Ведь он не успел поведать о том даже самой Джо.
Ответ отца был, как всегда, лаконичен:
– Я прочел твой рапорт и полицейский отчет. Там все сказано. – Старик сердито посмотрел на сына. Зачем тратить время на пустые слова? Уж его собственный сын, как никто другой, должен знать, что словоблудие не в его характере. Все это было написано у старика на лице. Лишних слов он не тратил.
– Этого недостаточно, отец, – Рикер допил пиво и смял банку в кулаке, чтобы старик понял, что он не шутит. – Почему ты сделал все это для женщины, которую ни разу не встречал?
– Я же
– Ты бросился к ней в ту ночь без оружия. Ты любил ее, – старик склонил голову набок, словно спрашивая, понимает ли сын связь между этими двумя вещами, понимает ли, как детектив? – Она умерла ради тебя, – сказал отец. Его глаза говорили: я как твой отец в неоплатном долгу перед Джоанной Аполло.
Поднявшись со стула, отец протянул костлявую руку и на несколько секунд задержал ее у Рикера на плече. Это был самый нежный жест отца. Через секунду он уже направлялся к двери, прочь с нелепых проводов дохлого кота – это Рикер понял по тому, как отец шел к двери, покачивая головой. Взявшись за ручку, старик снова заговорил, и это была одна из самых длинных его речей:
– В день похорон ты спросил меня о надгробии для Джоанны. Так вот, его наконец установили. Я ездил туда сегодня утром, чтобы проверить работу. В день смерти Джоанна дала своему адвокату указания по поводу могильной плиты. Все сделано так, как она хотела, – и он быстро исчез за дверью, не дожидаясь эмоциональных проявлений со стороны сына, будь то даже простое «спасибо».
В день похорон Джоанны плиту еще не подготовили, вместо нее поставили временный деревянный крест. Рикеру сказали, что она заказала специальную надгробную плиту, сделала добавление к завещанию как раз в день своей смерти. Вот и еще одно доказательство заранее спланированного самоубийства, задолго до того, как Косарь постучался к ней в дверь.
Рикер попрощался с последней надеждой.
Из-за полученного в голову удара воспоминания о том вечере заканчивалась у двери в гостиничный номер Джо. Он не помнил, как сломал дверь. Рикер понял, что его отец не знал никаких тайн, он действительно судил по отчетам и показаниям.
Рикер продолжал размышлять как полицейский, даже в этот нерабочий день. Почему отец, всегда скупой на слова, посчитал нужным повторить историю про надгробную плиту? И почему, хотя правда была так очевидна, старик верил в свою небылицу? И отец, и сын читали одни и те же рапорты и показания.
Но только его отец видел плиту, которую заказала Джо.
Может быть, она оставила сентиментальное послание, которое, по мнению отца, было адресовано ему? В плохие дни Рикер верил, что Джо умерла из любви к Тимоти Киду, что она все это время собиралась убить себя, чтобы покончить со своим горем и отомстить за погибшего.
В хорошие дни ему оставалась только боль.
Мэллори пригнулась к рулю, наблюдая за тем, как Рикер вышел из дома. Она знала, что это не займет много времени, он стремился завершить за всю жизнь единственную, организованную им самим вечеринку, проводы усопшего кота.
Мэллори взглянула на часы, которые достались ей от приемного отца. На золотой крышке был выгравирован рисунок широкого поля под сводом клубящихся облаков, посередине – одинокая согнутая фигура человека, шагающего против ветра. Когда-то эта картинка вызывала в ее памяти воспоминания о доме, о людях, которые ее любили, но теперь эта связь была потеряна. Теперь, всякий раз, глядя на картинку, Мэллори вспоминала Джоанну Аполло.
Все изменилось.
