Курватюк зевает, отворачивается от меня и, развалившись на переднем сиденье, широко раскидав ноги, продолжает разговор с шофером, несколько минут назад прерванный ради созерцания монет. А я тем временем думаю, что в отрыве от своего кабинета и служебного кресла этот человек нередко проявляет простоту в обхождении и даже бывает вполне сносен — только бы его не трогали, не доставали по работе, не отрывали от утреннего чая и хождения по базару. Такой себе ежик, мирно несущий по саду нанизанное на колючки яблоко! И колючки его — не способ нападения, а защита от окружающего мира с его опасностями и тревогами. Вот только, защищаясь, этот ежик безжалостно колет ими подчиненных — и правых, и виноватых…
Мы приближаемся к Генеральной прокуратуре. Как всегда, подъезды к зданию запружены автомобилями, и водитель долго ищет местечко, где бы припарковаться. Пока он весело маневрирует, я оглядываюсь по сторонам и выделяю несколько подозрительных человек у парадного входа: у одного на плече телевизионная камера, другой, с микрофоном в руках, ловит за рукав идущих в здание и пристает с расспросами. Так, телевидения нам еще недоставало!
Я не люблю журналистскую братию, особенно с тех пор, как пресса стала и у нас, по примеру западной, все более приобретать желтый оттенок.
— Готовы к интервью? — толкаю я под локоть Курватюка и кивком указываю на корреспондентов, вооруженных камерой и микрофоном.
— А, черт! — рычит тот сквозь зубы и напрягает загривок, но делать нечего, и мимо хищно сопровождающего нас объектива мы направляемся к парадному входу.
— Несете подарки к профессиональному празднику? — кидается к нам корреспондент с микрофоном в руках — подбитый ветром тип в шерстяном полосатом шарфе, в соответствии с последней модой замотанном на шее узлом, и в кургузой курточке мышиного цвета. — Можно узнать, что именно? Кому предназначено? Какова стоимость?
Ах вот почему они здесь! В стране пошел слух об усилении борьбы с коррупцией, в том числе всяческими подношениями начальству, и, как и следовало ожидать, начать решено с органов прокуратуры.
— Что-то ценное? Не хотите говорить? — наглеет тип и делает попытку остановить меня, ухватив свободной рукой за отворот дубленки.
— Золото в слитках, платина, бриллианты. Сейчас из банка подъедет бронированная машина — будем выгружать.
— Какой-то у вас злой юмор!
— А вы чего хотели? Благодарности? Кстати, от вас несет вчерашним дармовым фуршетом. Где подъедались? Кого после фуршета обгадили? И вообще, почем нынче журналистский опиум для народа?
На миг опешив, тип автоматически выключает микрофон, но тут же выправляется, меняя гримасу на лице — с кислой на полную достоинства.
— Многие журналисты, между прочим, рискуют жизнью в горячих точках планеты, а не, как вы говорите, подъедаются на фуршетах, — цедит он сквозь зубы и смотрит мне в глаза с нескрываемой ненавистью человека, у которого хотят отнять исключительное право на истину.
— Многие прокуроры — не менее порядочные люди, но при этом есть и такие, которые подъедаются на законе. Отсюда простой, как зубочистка, вопрос: почему в прессе вещают только о ментах и прокурорах? А где остальная братия? Например, напишите о себе: вчера был на фуршете, съел и выпил столько-то, натаскал в карманы чего смог, но писать об организаторах не намерен из принципиальных соображений. Или еще как-то так…
— Пошел ты!.. — шипит журналист, но не договаривает и на всякий случай отступает на шаг-другой.
Путь свободен. Мы поднимаемся по ступенькам, насилуем массивную дверь на тугих петлях и входим в здание. Тут только я замечаю, что у Курватюка позеленело лицо, дрожит челюсть, а глаза вот-вот выкатятся из орбит.
— Вы что? Что вы себе позволяете? Да они… да мы…
— Успокойтесь, ничего о нас с вами в новостях не будет. Подловят кого-нибудь другого, с большими коробками и корзинами. А у нас в руках — по скромному пакету. Что в пакетах — за семью печатями. Есть о чем трубить на весь мир? Трубить не о чем. Видите ли, приехали с подарками! Все теперь ходят с подарками! А мы чем хуже? Хотим стать в очередь, лизнуть и поклониться…
— Ну гляди, Евгений Николаевич, ну гляди! Если только… — дрожит сизой губой Курватюк и, немного подумав, шепотом добавляет: — Вообще-то они в чем-то правы. Чего мы сюда притащились? Прогнуться? Но с другой стороны, а если бы не приехали? То-то!
— Вопрос — в иной плоскости: они, журналюги, точно так же ходят на поклон к своим боссам, так же, а может быть и еще бесстыднее, целуются и лгут об уважении, благодарности и любви. А к нам лезут с микрофоном? Ядовитые слизняки!
— Не жалуете вы прессу, Евгений Николаевич!
— А чего ее жаловать? Существует немало продажных профессий, и первые две, которые приходят на ум, — журналисты и проститутки.
