Тут я внезапно вспомнил, как злоречивый «національно свідомий» украинский писатель Юрий Андрухович предварял роман «Московиада» таким пассажем: «Я прожил в Москве два года, и это были едва ли не самые счастливые часы в моей жизни. Может быть, именно поэтому в моем романе столько злости и черной неблагодарности». Черт побери, да это обо мне! Только не два года — более тридцати лет я отдал служению системе, а это половина прожитой жизни. Я люблю и знаю ее изнутри, как никто другой. Но все чаще при упоминании о заведенных здесь порядках губы мои пенятся ядом «злости и черной неблагодарности». Отчего так? Мне кажется, в последние десятилетия система претерпела существенную ломку: в ней перестали ценить людей. А впрочем, где их теперь ценят?
И все-таки я устыдился и, собираясь с мыслями, окинул взглядом коллег, собравшихся вокруг стола: люди как люди, некоторые мне хорошо знакомы и даже симпатичны. Но если сверху поступит команда «фас!», многие из них кинутся ее выполнять и загрызут, растерзают, растопчут любого — однокашника, коллегу, своего начальника, не испытывая при этом угрызений совести и чувства стыда. Иначе попадешь под раздачу сам. И только немногие найдут в себе силы промолчать или попытаются укрыться в тени. Таковы здесь прискорбные жизненные обстоятельства.
— Я рад, что за прошедший год наши ряды не опустели, — наконец говорю я, поднимая пластиковый стаканчик с водкой. — Никто не ушел, никого не выставили за дверь. Давайте выпьем за то, чтобы в следующем году все мы встретились здесь снова.
— Ура! — улыбаясь, подхватывает мой тост Семибрат. — Чтобы никто не подорвался на нашем замечательном «минном поле». — И тут же, едва не вплотную придвинувшись ко мне, шевелит влажными губами, так что я едва различаю шепот: — Двое на днях уже подорвались — ушли с почетом на пенсию. Не приглянулись вновь назначенным прокурорам областей.
Он называет фамилии, и я немедля вспоминаю этих двоих — моложе и бодрее меня, полных сил, грамотных, принципиальных. Как теперь говорят, «не вписались в обойму». Какой-то пришлый, едва появившись, перетряхнул кадровый состав, как котят в мешке, не особо разбираясь, который хорошо работает, а который — плохо. И никто отсюда, сверху, не одернул: мол, что творишь? Видно, так надобно для укрепления законности. А для чего же еще надобно?..
Шум и гам усиливаются: пришел еще кто-то, и все внимание немедля переключается на него. Пользуясь моментом, я, точно карточный шулер, манипулирую стаканчиками с водкой и минеральной водой, а затем отступаю от стола, отступаю… В подобных застольях уход «по-английски» — лучший и самый надежный способ дожить до рассвета…
День визитов для меня по традиции заканчивается у Клэр. Это не имя, а звучное, красивое прозвище, на мой взгляд, в полной мере подходящее этой женщине — умной, независимой, интеллигентной. На самом деле ее зовут Клавдия Ивановна, ей уже под семьдесят, но я не дал бы и шестидесяти. У нее твердая походка, прямая спина, худощавое выразительное лицо с темными, живыми, прожигающими насквозь глазами. Начальство разных мастей и рангов не столько благоволит ей, сколько побаивается ее профессионализма и умения отстаивать свою точку зрения. Ведь в своей отрасли — надзоре за законностью оперативно-розыскной деятельности — она на голову выше всех остальных.
Но я знаю о Клэр кое-что другое, скрытое за имиджем «железной леди»: в свободную минуту она почитывает стихи. Я видел у нее на столе книжечки Тушновой, которую Клэр почитает особо, Казаковой, Друниной, Берггольц, а еще брошюрку, отпечатанную кустарным способом, с опусами малоизвестной провинциальной поэтессы, имя которой никак не приживется в моей памяти.
— Бедная девочка умерла молодой! — поджав губы и пронизывая меня угольным взглядом, говорит Клэр всякий раз, когда я, чтобы доставить ей удовольствие, беру брошюрку в руки. — Но какие стихи! Какое чувство, дыхание, свежесть! Хотите, я закажу вам копию?
Да, «железные леди» в приватной жизни нередко бывают на удивление сентиментальны и уязвимы!
— Но ведь вы любите стихи? Не отрицайте!
Увы, почитатель поэзии умер во мне, с одной стороны, благодаря Хлебникову, с другой — Асадову! Но как ей скажешь об этом?
— Разумеется, люблю. Особенно это:
В густой траве пропадешь с головой,
В тихий дом войдешь, не стучась…
Обнимет рукой, оплетет косой
И, статная, скажет: «Здравствуй, князь…»
— Да, несомненно, здесь какой-то завораживающий музыкальный ритм! Вы не пробовали писать стихи? У вас бы получилось. Вы не наш человек, вы из другого теста…
Из какого именно? И почему не наш?
Но сегодня, судя по всему, стихи отложены в сторону. Точно суровая матрона, Клэр прямит спину у рабочего стола и сухим, трескучим голосом отчитывает кого-то по телефону. На ней форма с полковничьими погонами, и надо сказать, форма ей к лицу; но главное — на лацкане мундира тускло поблескивает новая медаль. Я хотел по своему обыкновению съязвить: побрякушка — но для Клавдии Ивановны такое амикошонство было бы оскорбительным: чем бы ее ни наградили — она это заслужила.
