Воскресенье я провел в неспокойном сомнамбулическом состоянии: изнутри меня донимала смутная тревога, тогда как внешне — у зеркала, глаза в глаза, — я сам себе напоминал сытого бульдога на покое. Желание рыться в бумагах и платежках, скалывать и приводить в порядок всевозможные чеки, разрешения на проведение строительно-ремонтных работ, договоры подряда и расписки как-то само по себе отпало: советские времена давно окончились, а в наши дни нарыть что-нибудь предосудительное в этих макулатурных залежах было невозможно. «Хоромы» мои по теперешним понятиям более чем скромны, все расчеты я производил аккуратно, а явно левых и незаконных бумаг, к счастью, не было у меня. Кроме того, мне мешало сосредоточиться состояние похмелья, — черт бы подрал этого Серокурова, не вовремя и некстати подвернувшегося со своим горем-несчастьем! Ну а первоначальный порыв анализировать и упреждать и вовсе иссяк: если я где-то ненароком засветился, то этого уже не исправишь. Люди расскажут то, что знают, документ ляжет к документу, и так далее. Главное — сориентироваться, быть готовым объяснить и опровергнуть, а тут надобно переждать выходные и попытаться разговорить людей, знающих или могущих знать. Затем, точно мозаику, собрать из разрозненных обрывков картину нынешнего моего бытия…
И вот утро понедельника. Снова оттепель, насморочная сырость, скольжение подошв по раскисшей целлюлозе наста. Непреходящее ощущение тоски от долгостояния жизни, от бесконечного повторения пройденного, особенно в начале недели, особенно в такие сумеречные утра. Но и потаенное возбуждение от исподтишка подкрадывающихся перемен: что-то оно будет сегодня?
Во дворе управы, как мы, призванные, зовем иногда
Я подымаюсь по ступеням, киваю, подаю руку, морщусь, когда попадается влажная, соскальзывающая ладонь. В общем-то я человек благожелательный к окружающим, но порой общение с некоторыми из коллег вызывает у меня чувство изжоги и внутреннего сопротивления: перейти бы на другую сторону — от греха подальше! Но «другой стороны» в управе нет, и я, как приснопамятный Бузыкин из «Осеннего марафона», отираю пот чужих ладоней, приветливо кланяюсь, а про себя думаю: «Черт бы тебя подрал с твоими мокрыми ручками!»
В кабинете после выходных как-то затхло и неуютно, хочется выйти вон и долго не возвращаться. Но вместо этого, единственно правильного и разумного, я раздеваюсь, приоткрываю окно, охорашиваюсь перед зеркалом, перекладываю реденький чубчик через проплешину. Пересматриваться с самим собой, угрюмо-насупленным, помятым, как будто после недосыпа, не очень весело. Погас, тлеешь, как в камине угли! А ведь был когда-то… Да, когда-то был…
«И чего Аннушка спит со мной? Вдвое меня моложе, пусть и она не дева юная, но мы с ней как два материка, разделенных океаном прожитой жизни… Разумеется, о безрассудной любви и речи не было…»
От меня вечор Леила
Равнодушно уходила.
Я сказал: «Постой, куда?»
А она мне возразила:
«Голова твоя седа».
Я вздыхаю — и немедля в груди ощущается заноза, вот уже два дня и две ночи таящаяся под сердцем. Что же, в борьбу? А ведь так не хочется, такая апатия вдруг обволакивает, поднимается и возмущает — откуда-то из подвздошной области, из глубины естества. Это душа борется с сердцем, думаю я, требует: покайся и покорись! Но только пойди за ней, за душой, — и не станет обыденных человеческих радостей, не станет любви. Жизни не станет, если уж откровенно. Только и останется, что покой, и то в лучшем случае. У меня же издавна девиз: все должно быть уравновешено, всему должны быть свои время и место, свои мера и порядок. Вот как сейчас: душа — сердце, тоска — радость, мороз — слякоть…
Еще раз вздыхая, я направляюсь в кабинет напротив — в мой отдел. По понедельникам, под настроение или по необходимости, я провожу здесь оперативку, поскольку у меня тесно, да и нечего подчиненным создавать подобие хаоса: нести ко мне дополнительные стулья, елозить спинками по обоям, натаскивать на половое покрытие грязь!
Урочное время настало, и все были на местах — все пятеро.
