Старший прокурор отдела Павел Павлович Мешков, долговязый, гнутый, в стекляшках очков, с прочитывающейся на кроличьем лице фразой из мультфильма: «Никого нет дома!» — поливает из чайника возросший в горшке на подоконнике перец стручковый. Перец вскорости должен созреть, налиться хищным, бордово-алым цветом, затем подсохнуть, и Мешков загодя готовится к сбору урожая: он тщательно вымыл подаренный отделу ко дню прокуратуры хрустальный графин, наполнил его водкой и ежедневно ощупывает стручки перца длинными нетерпеливыми перстами, определяя на ощупь, возможно ли в ближайшие дни изготовление перцовки.
— Евгений Николаевич, глядите-ка, созревает! — проникновенно и благостно, точно певчий на клиросе, выводит Мешков, и на лице его прочитывается мимолетное счастье предвкушения: вот уж выпьем так выпьем!
— Доброе утро! — раскланиваясь с каждым, я присаживаюсь на краешек стола. — Между прочим, Мешков, праздники закончились месяц назад, а у вас все еще новогоднее настроение.
— На что вы намекаете? — якобы весь внимание, замирает Мешков с чайником на весу, и вода проливается у него мимо горшка на подоконник.
— На пустые бутылки из-под водки, которые недосуг вынести. Сколько вам повторять? Вот, пожалуйста, ваша чашка — прошлогодняя заварка в ней давно скисла и прикипела, теперь ничем не отдерешь. Вам не противно? Или ждете, чтобы Нюра за вас подсуетилась?
Нюра — наша уборщица, молодая девица с норовом, принципиально не замечающая грязных чашек-ложек Мешкова.
— Евгений Николаевич, сегодня только понедельник…
— То есть до следующего понедельника дело сдвинется, хотите сказать?
Мешков роется в шкафу, находит салфетку и с напускным усердием елозит ею по грязноватой лужице, норовящей пролиться с подоконника на пол. Усердие его беспредельно, очки подпрыгивают на переносице, глаза косят в сторону: вот-вот скажет с серьезным видом хохму и возрадуется, точно ребенок. Седой уже мужик, а детство в нем бродит, точно хорошая закваска.
— Молчать, Мешков! Разговоры и хохмы после, — беру я быка за рога. — Дурнопьянов, выбирайтесь из интернета!
— Так ведь опять в этом интернете нас топчут… не нас, а систему, — невозмутимо чавкает яблоком прокурор отдела Дурнопьянов по кличке Дуршлаг. — Уселась какая-то гнида на сайте, и гонит волну, и гонит! Точно вокруг все белые и пушистые, одни мы отчего-то не уродились…
Дурнопьянов еще молод, но уже пухнет щеками и подбородком, с достоинством носит раннее брюшко и отличается редкой, верблюжьей невозмутимостью. Он весь погружен в себя, в собственные заботы и дела, весь он где-то там, вне управы: на станции техобслуживания, в поликлинике, на строящейся даче, еще черт знает где. Он из породы людей, приходящих на работу позже и норовящих ускользнуть пораньше, а между тем и этим раз-другой отпроситься по какой-нибудь надобности. У него часто болеет ребенок, ломается машина, капризничает нянька, подтекает кран — и все эти внерабочие проблемы может решить только он один, он и решает. С моего благословения. Ибо я всячески поощряю девиз: работать — чтобы жить, а не наоборот. Кроме того, я по характеру излишне мягок, мягче, чем необходимо для настоящего руководителя, и часто, даже против своей воли, отпускаю, разрешаю, способствую. Нет, я не добрячок, я разный, по обстоятельствам жизни: злой и добрый — всякий. Но больше добрый. За это меня многие не любят, ибо доброта граничит с безволием и, кроме того, таит в себе всякое разное, непредсказуемое. Например, гнилой либерализм. Но не любят — втайне, исподтишка, как это издавна заведено в чиновничьей среде. С улыбкой, за которой ядовитые зубы и раздвоенный язык. С взглядом в спину — точно пистолетное дуло…
— Так-с!..
Мешков отставляет наконец в сторону чайник, шаркает подошвами, усаживается, зачем-то перекладывает на столе бумаги, вздыхает. Он редкий флегматик, его ни в коем случае нельзя подгонять: чем быстрее необходимо выполнить задачу, тем для него мучительнее процесс исполнения. Галоп здесь в принципе невозможен: «Месье, я могу только шагом!..»
Напротив Мешкова сидит полный его антипод, Алла Афанасьевна Сорокина — миловидная, умная, живо рефлектирующая особа лет тридцати пяти. Мне она симпатична, в том числе живым восприятием Мешкова. Уже несколько минут она наблюдает за ним с тем непередаваемым выражением лица, как если бы сейчас только проглотила что-то кислое и ее вот-вот стошнит.
— Опять ждем Сорокину, — точно записной провокатор, бормочет чуткий Мешков, не поднимая глаз на Аллу Афанасьевну и сосредоточенно шуруя в бумагах, — пока изволит наговориться по телефону. Всякий раз так, Евгений Николаевич: телефон — в личных целях!
Пауза восхитительна! Дурнопьянов и два других прокурора, Замега и Рудницкий, многозначительно переглядываются в ожидании: не выгорит ли вместо оперативки скандальчик? «Ну? Ну-у?!» В воздухе пахнет озоном, под потолком скапливается грозовое электричество. Один Мешков, сволочь, невозмутим, только стекляшки очков съезжают, соскальзывают на кончик носа, точно нос намазан у него жиром: «Ну?!»
