Я заворачиваю в проулок, останавливаюсь, достаю мобильный телефон и принимаюсь нажимать кнопочки, точно отвечаю на вызов, — сам же поглядываю исподтишка: не прошелестит ли из-за спины медленная машина с тонированными стеклами, не замешкается ли неожиданно кто-нибудь из прохожих, бредущих следом? Право, затея самая что ни есть идиотская: я ведь не Штирлиц, не встречаюсь на улице с кем попало, а топтаным-перетоптаным путем возвращаюсь из суда на работу. Да и бегать за мной нет надобности — можно вести по треугольнику из трех точек, со знанием местности, дворов и подворотен. А еще проще — просто слушать. Но так уж устроен человек: чувство страха в нем довлеет, поскольку сама жизнь, увы, непредсказуема и ежесекундно опасна…
Судя по всему, за время моего отсутствия Рудницкий и Замега не вылезали из интернета: у них счастливый, слегка взбалмошный вид, как у приобретших новое знание, и этим знанием ужасно хочется с кем-нибудь еще поделиться. Снова какие-нибудь сплетни или ведро грязи по адресу системы — такие времена, гнусные, помойные, настали, что можно безнаказанно и бездоказательно говорить что заблагорассудится. Хотя, если вчитаться в некоторые опусы…
И Сорокина на месте: споро справилась с заданием и уже что-то выстукивает на клавиатуре ноутбука. Она, как и я, холерик, только явный, открытый, нетерпение жизни написано у нее на лице, заложено в каждом жесте, в мимике и походке, тогда как у меня это нетерпение — двигатель внутреннего сгорания, с возрастом оно все глубже и надежнее укрыто во мне и только изредка проявляется вспышками радости или гнева.
Как я и предвидел, в «шестерке» нет оперативно-розыскных дел на судей и сотрудников правоохранительных органов. Но Сорокина проверкой довольна: между делом выявила несколько незаконных постановлений и по горячим следам эти постановления отменяет.
— Учишь их, учишь, они кивают, слушают, даже записывают — а результат все тот же, если не хуже! — возмущается она, блестя глазами. — Не «шестерка», а школа для «солнечных мальчиков»… — Тут же, сверяя записи с компьютерным текстом, она принимается хохотать. — Нет, вы только послушайте: фамилия этого типа Какаев, причем среди Какаевых папа — Казбек, тогда как сыновья у него уже Ваня и Вова!.. Иван и Владимир Казбековичи!..
— Скоро половина Кавказа получит у нас вид на жительство, — с невинным видом ворчит неизвестно как просочившийся у меня за спиной на рабочее место Дурнопьянов. — Лет через десять-пятнадцать все станем жить по шариату, а Алла нацепит паранджу…
— Дурнопьянов, где вас носило? — борюсь я с внезапным желанием учинить Дурнопьянову разнос. — Что на этот раз: машина, нянька или, может быть, дача сгорела?
— Господи спаси! Купил в киоске карточку на мобильный телефон — всего делов!
— А вот и Тиша с Марусей. — Замега на всякий случай отодвигается от компьютера, к которому подключен интернет, и по пути на рабочее место выглядывает в окно. — Как и положено, идут гуськом, затылок в затылок. Вот уж «сладкая парочка»!
Тишей и Марусей зовут в милицейском управлении начальника отдела по борьбе с организованной преступностью в сфере экономики Бережного и его заместителя Харчука. Один — худой, маленький, льстиво-настороженный, с цепким шакальим взглядом из-под ресниц, другой — полный и высокий, весь как бы плюшевый, сплошная доброта и открытость. На этих двоих к нам в отдел приходит львиная доля жалоб, и, как правило, об одном и том же: бьют задержанных и подозреваемых, домогаясь признательных показаний. И что удивительно: жалуются, что бьет «добрый» Харчук, тогда как Бережной больше давит на психику. Такое вот разделение труда… Я уже и в лицо им орал, что посажу, и напускал своих прокуроров с проверками, но результата проверки не дают: все, что происходит в здании милицейского управления, попросту недоказуемо — тот ничего не видел, этот врет, что ни-ни, подозреваемого бутербродами с чаем угощали… И следов никаких, а если по неосторожности случится непредвиденный синяк — судмедэксперт, добрый дядя, всегда напишет в заключении: телесные повреждения могли быть причинены подозреваемому имярек еще до доставки его в милицию.
— Здравия желаю! Разрешите? — сипло кричит от дверного проема Бережной, тогда как Харчук благостно, точно углам с иконами, кланяется каждому из нас. — Евгений Николаевич, мы к вам.
— А после милости прошу ко мне! — немедля говорит Сорокина таким тоном, что глазки у Бережного потухают и даже как бы окисляются печальной необходимостью общаться по делам службы с прокурором. — Евгений Николаевич, по Эмиратам, помните?.. Торговля людьми…
— Так и мы по этому поводу. Чтобы согласовать, как говорится, организованную группу…
— Что за наглость! — кричит Сорокина в полный голос, срываясь на фальцет. — Где материалы реализации оперативно-розыскного дела, где следователь? Что в деле есть? Я ведь сказала: допросить всех, кого на данный момент можно допрашивать, — и дело ко мне!
