Вечером ничего интересного не произошло. Я хотел было прикинуться занятым и избежать общества двух женщин, но Капустина округлила глаза и с кокетливым нажимом спросила:
— Как, вы оставите нас одних в этот последний вечер?
И все же решающую роль сыграло другое: мне показалось, что лицо у Квитко осунулось и потускнело, и я решил еще немного понаблюдать за нею. Разумеется, практической пользы от соглядатайства ожидать не приходилось, но мое уязвленное тщеславие требовало хотя бы какого-нибудь утешения, и потерянный вид Лилии Николаевны был как нельзя кстати для этого.
Мы побродили по городу, выпили теплой медовухи в кафе «Медівня», затем надумали зайти в средневековый костел и посмотреть, как молятся и поют псалмы люди католического вероисповедания. Но в костеле мне стало не по себе: головокружительно высокие, едва освещенные огоньками свечей своды нависли и принялись теснить меня отовсюду, тленный запах столетий, въевшийся в дерево и камень, в стены и утварь, вполз в ноздри. Кроме того, вдруг показалось, что со всех углов на меня с укоризной смотрят молящиеся: «Зачем пришел? Что нужно тебе, иноверцу, здесь?» И я подался назад, выбрался на каменные плиты площади перед входом и, как рыба на берегу, глотнул раскрытым ртом воздух.
«Время собираться домой, — сказал я себе, с трудом отдышавшись. — “Загулял казак молодой”, пора и честь знать. Средневековье, вояки УПА, “шмайссеры”, схроны, медовуха, полметра колбасы, две строптивые бабы…»
И в самом деле, последние два дня мысли у меня были заняты одним: как трахнуть одну из этих баб и как избавиться от другой. А ведь обе они не нужны мне. Тогда зачем все это? Или потомки Адама так устроены, что заложенный природой инстинкт неизменно увлекает их налево? Видимо, прав Феклистов, некогда со смешком изрекший: нельзя поиметь всех, но нужно стремиться к этому. И я стремился, но не приложил нужных усилий, или что-то должным образом не сложилось, и вышел конфуз. И черт с ним! Завтра мы распрощаемся, и, скорее всего, я забуду о существовании Квитко, а с Капустиной, как и раньше, буду пересекаться только по службе.
— Что же вы ушли, Евгений Николаевич? — услышал я за спиной голос Капустиной. — Такой величественный костел!
— Показалось, какая-то там гнетущая атмосфера. А может быть, грехи погнали оттуда? Я ведь человек грешный, а в последнее время и подавно: слишком много пил и нескромно смотрел по сторонам.
— Есть притча, как одного человека за нерадение прогнали из храма. Вышел он, сел на скамейку и горько заплакал. И вдруг слышит голос: «Что ты, дитя мое, плачешь?» Поднял человек заплаканное лицо и увидел Иисуса Христа. Говорит: «Господи! Меня в храм не пускают!» Обнял его Господь: «Не плачь, они и меня давно туда не пускают».
— Ну спасибо, Светлана Алексеевна, успокоили! — от души расхохотался я, а мысленно добавил: «Что такое? Мы так интересно заговорили! Не чета мямле Квитко… Может, не туда меня со своей похотью занесло?..»
Мы отвернули от костела и направились по ярко освещенным и людным улицам к «Евроотелю». Но чем больше мы отдалялись от центра, чем дальше углублялись в тихие улочки и переулки, тем пустыннее и глуше становилось пространство вокруг нас, и вскоре однообразные звуки города-муравейника остались где-то далеко позади, только стук женских каблучков по брусчатке да изредка наши негромкие голоса скрашивали нам путь.
У входа в отель мы остановились и, как бывает в минуты прощания, оглянулись на оставленную за спиной и уже мало нам знакомую улочку.
— Вот и все, — вздохнула Квитко, как если бы говорила сама с собой. — Светлый промежуток жизни закончился.
— Почему закончился? — воззрилась на нее жизнерадостная Капустина. — Еще целый день впереди. А дальше как знать…
Мы простились до утра и разошлись по своим номерам.
Ночью я плохо спал, прислушивался к посторонним звукам, и все мне казалось — по стеклам и подоконнику монотонно стучит дождь. Но не было сил, чтобы подняться с кровати и выглянуть за окно: так ли на самом деле?
Утром выяснилось: в самом деле идет дождь, и запотевшее стекло зримо напоминает грязную тюлевую занавеску. Я вышел на балкон — дождь был обложной, сеялся густо и меня немедля облепила влага, как если бы к рукам и лицу приложили невидимую волглую марлю.
Львов выпроваживал нас непогодой. И ладно, и пусть! Как тут ни крути, а пора, пора домой!
Не дожидаясь моего хозяйского соизволения, Капустина нагло забралась на переднее пассажирское сиденье автомобиля, — а может быть, женщины заранее уговорились об этом.
В свою очередь Квитко, проскользнув тенью, пристроилась у меня за спиной, и в зеркале заднего вида я мог видеть, как она прислонилась головой к кремовой обивке салона и стала смотреть на промелькивающие по ходу автомобиля дома и скверы. Она явно грустила, и я самонадеянно решил, что у нее вид разлюбленной и покинутой женщины. Ну что же тут поделаешь, деточка? Как вы сдавали карты, так они и легли…
