Одобрительно крякнув, постовой потянул на себя шкаф, оказавшийся бутафорским, и тот заскользил на петлях, открывая широкие деревянные ступени, ведущие в подвальное помещение, в схрон. Оттуда, из глубины, на нас пахнуло прогретым погребом, с запахами сухой глины, табака, еды и питья.
Один за другим мы прошли по коридору, по пути перебравшись через неглубокий, выстеленный досками ров, очевидно, символизирующий «пастку для москаля», и оказались в одном из сводчатых залов, выложенных серым камнем, с массивными деревянными столами и тяжелыми, неподъемными табуретами. Стены зала были украшены забранными в рамки фотографиями «вояків УПА», красноречивыми плакатами в стиле «геть» и оружием, в углу были пристроены несколько ящиков для боеприпасов.
— Как-то мне неуютно здесь, — пробурчал я сквозь зубы, осматриваясь по сторонам. — Точно у Гитлера в бункере. И юмор у них какой-то черный. У вас никто не погиб в последней войне?
— Двоюродный дед, — отозвалась шепотом Капустина и вдруг пошла красными пятнами. — В сорок пятом.
—
— Но ведь мы уже другие, — возразила Квитко. — И те, и эти…
— Другие, потому что время другое. Но не дай бог снова война…
— И что вы предлагаете?
— По крайней мере, не выпячивать то, что раздражает других, и так явно не поклоняться идеологам прошлого, — опять же как с одной стороны, так и с другой. Поклоняться близким людям, которые ушли до срока из-за войны, — если только они никого понапрасну не убили.
Подошел официант и подал меню — скрепленные в брошюру листки желтовато-серой писчей бумаги с перечнем ресторанных блюд и спиртных напитков. Текст поначалу показался мне умело стилизованным под печать разболтанной, с пляшущими буквами и сбитой лентой пишущей машинки, но, перелистав брошюру, я усомнился: может, и впрямь сотворен на каком-нибудь залежалом «Ундервуде»?
— Свинина на гриле — «Сита боївка», — принялась бубнить Капустина, давясь смехом и, точно шаловливая кошка, поблескивая глазами. — Карп запеченный — «Усміх Нахтігалю». Яйца фаршированные — «Хрінові яйця». А вот еще: «пілімєні не подаємо».
Квитко заинтересованно подалась к ней, и так, голова к голове, словно две закадычные подруги, женщины принялись читать дальше, но уже на следующем блюде прыснули и, как по команде, подняли на меня глаза.
— Что такое?
— Колбаса домашняя запеченная, полметра, называется — «Змарніла втіха партизанки», — серьезным голосом озвучила название блюда Капустина и, не удержавшись, прыснула еще раз. — Так, хочу попробовать эту «втіху»!
«Ах вот вы какая, Светлана Алексеевна! — мысленно ухмыльнулся я, глядя, как озорничает Капустина. — Оказывается, та еще штучка!»
Мы сделали заказ вынырнувшему из-за спины официанту и стали вполголоса переговариваться, вертя по сторонам головами, как школьники в палеонтологическом музее.
— Евгений Николаевич, а правда, что вы однажды на спор прочитали главу из «Евгения Онегина» наизусть? — без видимой связи с предыдущим спросила Капустина.
— Откуда вы знаете? — пойманный врасплох неожиданным вопросом, изумился я. — Нас всего-то и было человека три-четыре, перед каким-то праздником пошли в баню и по неосторожности напились. И не из «Евгения Онегина», а несколько стихотворений, которые люблю.
— Какие стихотворения? — не унималась приставала. — Почитайте! Ну почитайте, что вам стоит?
Я заглянул Капустиной в глаза: умная девочка, ничего не скажешь, и глаза светлые, не ментовские, только зачем ты лезешь ко мне в душу? Какой у тебя ко мне интерес? Или попросту развлекаешься на свой лад?
Не удержавшись, я перевел взгляд на Квитко: Лилия Николаевна что-то увлеченно рассматривала на противоположной стене, у меня за спиной. Я обернулся: четыре «вояка» с автоматами, выстроившись в шеренгу на лесной опушке, насмешливо ухмылялись мне с увеличенного, нечеткого снимка, заключенного в настенную рамку.
— «Дар напрасный, дар случайный, жизнь, зачем ты мне дана…» — произнес я вполголоса — не так, как читают стихи со сцены, а так, как говорят между собой обыкновенные люди.
Тут, на счастье, появился официант с нашим заказом, — и я обрадованно запахнул душу, так неосторожно высунувшуюся было наружу…
Бог долго смеялся, когда она не пришла. Не скажу, что я до последнего надеялся на этот приход, но определенные планы все-таки строил: вымыл уши и шею, надел чистые носки и рубашку. А, что говорить! Все суета сует и томление духа — или как там у Екклезиаста?..
За завтраком Капустина объявила, что до обеда сбегает с семинара по каким-то своим, тайным делам и на всякий случай просит ее подстраховать. В уме у меня немедля промелькнуло, что сосед по номеру, Паша, не только не объявился ночью в отеле, но и утром не изволил быть, а потому самое время завлечь в номер Квитко и совершить с нею тот древний ритуал, что настоятельно рекомендовал мне перед отъездом Петр Горчичный.
