— А вообще, все плохо! — внезапно взвился Курватюк, по-видимому вспомнив о чем-то еще, кроме ошпаренного живота. — В ваше отсутствие произошло ЧП: меня вызывали в Генеральную прокуратуру на заслушивание уголовного дела, приостановленного расследованием в связи с розыском обвиняемого Кулиева. Что я там выслушал, если бы вы знали! Дело, если помните, выделено из основного, остальные члены преступной группы уже осуждены. Так вот, выделенные материалы подшиты кое-как, листы дела не пронумерованы, опись не составлена, копии процессуальных документов прочесть невозможно. Это черт знает что такое! Я надеялся, что у вас в отделе порядок, что вы держите руку на пульсе. А вместо этого имеем письмо сверху — разобраться и наказать.
— Ну и что? — сказал я, самовольно садясь и закидывая ногу на ногу. — Такие письма приходят ежемесячно. И заслушивания приостановленных уголовных дел случались уже не раз, только раньше вы на эти экзекуции не ездили. Обговорим письмо на оперативном совещании, подготовим ответ. Когда поймают Кулиева, все недостатки немедленно будут устранены. А сейчас… Сейчас сами знаете, это не что иное, как пускание мыльных пузырей по воде. Наверху раздули до безобразия штаты, набрали молодых да ранних, вот они и имитируют бурную деятельность.
Минуя меня, Курватюк внезапно перебежал от стола к встроенному в стенку шкафу, достал оттуда матерчатую салфетку и принялся вытирать ею руки. «Что-то он не ко времени вспотел, а чай-то не выпит, — подумал я и невольно насторожился. — Сейчас преподнесет какую-нибудь пакость!»
— Я по приезде доложил о случившемся прокурору области, — бабьим фальцетом вывел Курватюк, снова перебежал к письменному столу, укрылся в кресле и уже оттуда посмотрел на меня исподлобья. — Михаил Николаевич велел провести строжайшую служебную проверку. По его распоряжению создана комиссия, которая уже проверяет работу вашего отдела. По результатам будут сделаны соответствующие выводы. А ведь я не раз предупреждал вас, Евгений Николаевич!..
— Что за спешка? Какая проверка? Меня всего три дня не было! — в свою очередь взвился я, со злобой уставившись на влажное желтоватое пятно на брюхе Курватюка. — Это как из пушки палить по воробьям. И как быстро раздули историю!
— Это не совсем я. Там был еще Чумовой, а ведь вы знаете отношение Богдана Брониславовича к вам… к работе вашего отдела. Он тоже высказал свое мнение.
— Знаете, Владимир Андреевич, — процедил я сквозь зубы, перед тем как покинуть кабинет Курватюка, — у меня создается впечатление, что все наши сотрудники родом из города Мухосранска: сучат ножками и с наслаждением роются в дерьме.
Я шел по коридорам управы, думал о многом сразу, и злоба закипала у меня в груди. «Ах ты проститутка! Кадровая гнида! — перво-наперво припомнил я Петра Горчичного, который не мог не знать о завязывающейся интриге, но даже словом не обмолвился о происходящем. — Распоряжение о создании комиссии кадры не миновало. Знал, но не сказал. Распространялся о любви и дружбе, но не сказал. Да, был человек — и пропал человек! Утонул в кадровой клоаке».
Еще я поминал Чумового, как едва не на третий день его появления в управе мы не на шутку схлестнулись, поговорили на повышенных тонах, и с тех пор дня не проходило, чтобы я не ожидал со стороны этого недалекого нечистоплотного типа какого-нибудь подвоха, подножки, тычка или просто мелкой гадости. Теперь Отпедикюренный дождался своего часа и ударил по-крупному. У этого одноклеточного есть, видите ли, свое мнение!
Но за размышлениями крылось нечто, несравненно более важное для меня — элементарный страх: я знал, что значит создать в нашем «богоугодном заведении» комиссию и как эта комиссия работает. Нет в нашем народе хуже врага, чем коллега, друг или близкий человек. Если «варяги» из Генеральной прокуратуры всего лишь кусают, то свои, доморощенные, рвут на куски, и чем больше чуют крови, тем больше пьянеют и рвут. Скажи им только «фас», и они мать родную загрызут до смерти и даже слезы не обронят напоследок. Не люди, а тщательно выпестованные гомункулы! Видимо, в генной памяти большинства из нас неистребимо наследие тридцать седьмого года…
«Что-то будет! — размышлял я, чуя, как волосы предательски шевелятся у меня на загривке. — А я проспал. Недаром говорят: хочешь мира — готовься к войне. Собирай, человече, компромат на всех и вся, на того же Чумового, у которого давно рыло в пуху, чтобы, если понадобится, крепко ударить. А я почивал, благодушествовал, был, как говорится, благорасположен к каждому. И вот результат…»
— Все вы из города Мухосранска! — повторил я свистящим шепотом сказанное в кабинете Курватюка. — Все до единого! Все!
