От природы я всегда был трусом, но мало кто, кроме меня самого, знал об этом. Трусость жила глубоко внутри, делала меня предусмотрительным и осторожным. С детства я боялся всех и вся, и прежде всего людей наглых, крикливых, развязных, подлых. Еще почему-то душевнобольных, и когда таковые попадались, старался обойти их стороной. А поскольку встречал тех и этих чаще, чем следовало бы, то изначально приучил себя ходить по тихой стороне улицы… Но при этом внешне я производил совершенно иное впечатление: в детстве, зажмурившись, не раз бросался в драку, в молодости, как говорится, постоянно нарывался в кругу сверстников, в зрелости слыл человеком строптивым и часто ввязывался в конфликты, не давая себя в обиду. А еще за мной водилась черта, об истоках каковой я старался не думать: посреди опасности, негодования, нахлобучки внезапно холодная неудержимая ярость закипала во мне, и я уже не помнил себя, не разумел, что творю, и срывался в штопор. Например, однажды в присутствии членов коллегии швырнул на стол прокурору области ключи от кабинета, и тогда это удивительным образом сошло мне с рук…
А вот еще случай: не так давно, несколько лет назад, мы возвращались с женой с какой-то вечеринки и набрели у самого дома на двух пьяных, один из которых с остервенением забивал ногами другого. Сцена была жуткая. Жена, всегда отличавшаяся обостренным чувством сострадания, бросилась разнимать дерущихся, закричала раз и другой. Я вынужден был поплестись за ней, хотя прекрасно помнил, что частенько благородные порывы граждан нарывались на ножи и кастеты — нередко и нападающей, и претерпевающей стороны. И правда, бьющий, выше меня, не говоря уже про жену, на две головы, пухлощекий амбал обернулся на голос и грудью пошел на жену.
«Ты! — бормотал он злобно и беспамятно, еще не отдышавшись, и все норовил толкнуть жену или ухватить за горло. — Он напал, я защищаюсь. А ты кто такая? Вот я сейчас…»
Амбал едва не ударил жену в плечо, и тут волей-неволей выступил я и пропищал что-то наподобие: «Ну-ка, только попробуй! Убери руки!»
Нападавший, судя по всему, даже не заметил моего выпада. Настырная женщина, моя жена, неотступно мелькала у него перед глазами и что-то говорила, заговаривала, оттягивала в сторону, пока он не очнулся и более-менее осмысленно не окинул нас мутными, налитыми кровью глазами.
«Ты сошла с ума! Как можно? — стал выговаривать я жене, едва драчун утихомирился и побрел восвояси. — Столько было страшных случаев, когда… И в конце концов…»
Запрокинув голову, она посмотрела на меня снизу вверх, потом повела плечами и потерянно улыбнулась:
«Ты хотел, чтобы человека убили у меня на глазах? Что бы ни было, я никогда не пройду мимо! А ты… Не беспокойся, я умею общаться с
«Как же, умеешь! — подумал тогда я. — Многие умеют, да не у многих выходит. Мне ли не знать, чем такие случаи заканчиваются!..»
И вот сейчас я шел по коридору управы и накачивал в себе праведный гнев, готовил себя к жестокой сваре и отпору, хотя глубоко в душе стенал от нехорошего предчувствия: «Мне ли не знать, что бывает после таких свар!.. Мне ли не знать!..»
В отделе меня встретили настороженно: очевидно, никому не хотелось выступать в роли вестника плохих новостей. Мешков, напрягая выю, тянулся к компьютеру с таким усердием, словно намеревался сослепу засунуть нос в монитор. Сорокина, невозмутимо глядя мне в глаза, переложила с колен в стол раскрытую на середине книгу в мягком переплете — любила отвлечься в рабочее время на дешевое чтиво: женский роман с соплями и хеппи-эндом или какой-нибудь зарубежный детектив. Дурнопьянов сосредоточенно рылся в макулатурных залежах из нарядов, папок, надзорных производств, бумаг и бумажек, каковые с завидным упорством, невзирая на мои увещевания и запреты, изо дня в день накапливал на своем рабочем месте. И наконец, Ващенков — Лев Георгиевич изволили пить чай с сухариками, и лицо у него было умиротворенное, раздумчивое, какое бывает у человека, пребывающего в гармонии с самим собой.
— Ну-с! — сказал я, выждав паузу и переводя взгляд с одного на другого. — Все живы-здоровы? Инфлюэнца, коклюш, скарлатина?
— Господи спаси! — истово перекрестился, не отрываясь от компьютера, верующий Мешков. — А как ваше самочувствие, Евгений Николаевич?
— Могло быть лучше, если бы вас не увидел.
— Что мы! — покривила маленький, узкогубый рот Сорокина, и по ее ухмылке я не понял — насмехается она или впрямь опечалена прискорбными жизненными обстоятельствами. — Увидели бы вы наших утренних «гостей» — Петелькину, Чирикова и Нигилецкую, — поглядела бы я тогда на ваше самочувствие!
— Да! Бамбула, Бабуин и Удавка — все явились! — выкрикнул от своего монитора Мешков, злобно сверкая стеклами очков. — Выгребли для проверки все наряды и надзорные производства за этот год. И как теперь прикажете работать? Мне после обеда в суд идти, а надзорное унесли!
