А что, если двадцать пять лет спустя ты снова закрутила роман со своей первой любовью? Главная героиня Зося давно живет в Париже и ведет размеренную жизнь.Получив грустную новость о смерти отца, она возвращается в город детства, Питер.Спустя много лет Зося снова встречается с крышами и мостами, друзьями и близкими ей людьми. Но захочет ли тот, от кого она когда-то удрала на край света, снова ее увидеть?Что говорят друг другу двое, встретившись через четверть жизни? Да и нужны ли здесь слова..
– Ну что, проводить тебя? – хитринка мелькнула в глазах.
Я жадно глотнула воздух. Меня? Проводить? Вот ччерт. Я ведь даже ресницы сегодня не накрасила.
Было свежо, по-питерскисентябрьски. Солнце щурилось сквозь раскраску листвы. Он взял из рук мою корзину с рябиной.
Корзинка зашипела и покосилась. Он подхватил высыпающиеся грозди. Случайно дотронулся до моих пальцев.
– Да, пожадничали вы с Маринкой: куда вам столько рябины?
– Мама варенье будет крутить.
– Его ж есть невозможно: горчит.
– Не. У нее секрет там какой-то. Добавляет пряности.
– Лисий яд что ли?
Я украдкой взглянула на знакомый профиль: ну вылитый Бельмондо, когда улыбается, – проскочило в голове.
Сломанный нос. Два раза. По крайней мере, судя по тому, что рассказывали девчонки из параллельного. Глаза- цвета опавших каштанов. Пухлый, когда-то правильной формы, рот скрывает разбитую челюсть. И в дополнение – тонкая, почти невидимая оправа очков. Знаете, как в старых фильмах.
А еще-вечная книга за пазухой. Саша Мейер- интеллектуал с боксерским нравом. Да уж. Нутелла с солеными огурцами. Вечно я вляпаюсь.
Идем. Шаркаем листьями. Я прицепилась всё-таки к корзине – типа помогаю.
– Зось, отцепись ты уже. Малипуся. Ты ж на ней висишь, – он осторожно пытается отнять мои вцепившиеся пауком пальцы. Я улыбаюсь. Хоть внутренне корчусь от обиды: так хочется нести ее «вместе». Зато «малипусей» он, кажется, еще никого не называл. Только меня. Черт, краснею. Прячу лицо за прядью. Наклоняюсь, делаю вид, что шнурок развязался. Кровь еще больше приливает к щекам.
Зося – это я. Вообще-то, я – Зоя. Но польское имя прилепилось ко мне еще лет с пяти. Дедушка Изя привез тогда куклу из Польши. Длиннющие ватные ноги. Косы можно три раза обернуть вокруг туловища. Миниатюрные ушки – говорят, размер ушей – это про интеллект. Глаза – плошки цвета моря. И веснушки по щекам. «Прям мухи нассали. Как у Зойки» , – заливался дед. И всегда успевал увернуться от бабушкиного полотенца, летевшего вслед.
Вырезанные из кожи куклины ресницы были срочно оторваны и заменены на фломастерные.
Косы- варварски отрезаны под каре. Их заменили мои колготки, которые я стащила со своей головы и напялила кукле на голову – спрятать содеенное.
– Смотри-ка, автопортрет, – хохотал деда, вертя в руках куклу. – Ну ты, портретист – Зоська Модильяни, – он потрепал меня по щеке.
Я не знала, что такое Зоськамодильияни. Но в имя Зося влюбилась. И решила: раз уж мальчиком мне все равно не стать, так хоть имя поменяю.
Сегодня мне пятнадцать. В школе мне кричат – Зоська-соська. А на носу у меня все еще мухи… ну, помните, да? Но, клянусь, колготки на голове больше не ношу. Люблю, в наушниках слушать шум дождя. Мы с Маринкой просидели полночи на подоконнике: записывали на магнитофон, как он пел. В смысле – дождь. А потом дружно проспали контрольную по химии. А еще я люблю…
– Зось, стой! С ума сошла?! Машины же! – Сашка схватил меня за ворот куртки и резко дернул назад. На мгновенье прижал меня к себе. Крепко. Секунда. Две. Мы все стояли. Я слышала- нет, спиной ощущала: бумбум. Падампадам. Барабанный оркестр. Барабанный оркестр сердец. Двух сердец. Наших. Вот бы наложить их на шум дождя.
Он отпустил меня и чуть подтолкнул вперед: иди уже. Я повернулась. Смотрю на него. Улыбается в ответ одними глазами.
–Ты всегда так?
– Как?
– В облаках.
–Не, я просто о дожде думала.
– О чем?
–О дожде. Я дождь в наушниках слушать люблю.
– А я – рычание мотора мотоцикла. И запах его люблю.
– Значит – мотоцикл под дождем будем слушать?
– Ага. И нюхать бензиновый дождь.
Сашка рассмеялся. Во все тридцать два. Раскатисто. Легко.
Мы подошли к дому. Четыре этажа без лифта. Поднимаемся, тащим корзину. Точнее, Сашка тащит. Потеем. Пихаемся.
– Зайдешь?
– Не, прости. Как-нибудь в другой раз.
У меня ухнуло сердце. А ведь они с мальчишками всегда-всегда заходят к Маринке. Просто так. На чай. На фанту. На поболтать. В горле набухала обида. Я натянула улыбку и выдавила хриплое «пока». Шваркнула дверью.
– Доча, ты? Чай будешь?
Я рванула дверь в свою комнату, стукнулась об угол. Больно так. Мизинцем левой ноги. Бухнулась на кровать.
– Ненавижу. Ненавижу себя за наивность. Напридумывала! Да кто тебе сказал, что ты ему нравишься? – я больно стукнула себя по коленке. – Дура! Возомнила себе.
Я нашла под подушкой все те же детские красные колготки и рывком натянула их себе на голову. До глаз. Вот тебе! Дура и есть дура! Завтра в школу так пойдешь. С колготками на голове. Пусть все видят, кто есть who!– и я рухнула в колодец сна.
