Я люблю, когда ветер. Скорость.
Люблю идти по парку ночью, когда снег в лицо. Люблю, когда собака рядом- морду положила на колени и похрапывает.
Читать на подоконнике с видом на Неву. И чтобы окна до неба. Ремарка.Ту, что Мария. Шучу.
Пить чай с ложечкой. Так вкуснее. И сахара.– ложки три. Чтоб мне слиплось, как говорит папа.
А еще Зосю люблю.
Ее длинные пальцы рук. И ног. Не смейтесь-я видел. Мы сидели у озера в Кавголово. Димка пихнул ее в воду. Новые кроссовки нахлебались воды, пришлось снять. И джинсы. Я принес ей плед. Она рассмеялась мне в лицо, близко так. Я даже ощутил запах ее волос. И дезика. Успел заметить сколотый краешек зуба. А Зоськаu отшвырнула плед и стала прыгать по берегу в одних трусах и футболке. Футболка была белой. И мокрой насквозь.
Мне хотелось дать в морду Димке. Сеньке и Руслану- всем. Всем, кто на нее смотрел. А смотрели все. Так как не смотреть было невозможно. Зося вся в веснушках. Радостная такая. Солнечная. И абсолютно прозрачно-голая.
Вчера пришла в школу со следами от резинки колготок на лице. Глаза опухшие. Отстань, говорит. Это от подушки. Ага, так я и поверил. Она рассказывала по секрету: в детстве колготки на голову всегда натягивала, когда грустно становилось. В Пеппи Длинныйчулок играла. И веснушки фломастером подрисовывала. Для дедушки, говорит.
Даже не поздоровалась утром со мной. Пробурчала что-то себе под нос: дура, говорит, так тебе и надо. Короче, я не понял. Вчера шли по парку. Я придумал повод ее проводить: корзину донес. Тяжелая, говорю.
Вдруг наклонилась: шнурок будто бы развязался. А я-то знаю – у нее кроссы на липучках. Странная она. А когда наклонилась, свитер задрался. Я видел ее позвоночник, хрупкий такой. Даже содрогнулся: вдруг сломается.
На перекрестке ринулась прям под машину: все витает где-то. Я ее придержал. А она, как прижмись ко мне спиной из о всех своих цыплячьих сих. И не дышит. Я испугался. Сейчас как почувствует: ну, сами знаете, что.
А сердце так и стучит: бум бум. Я прямо услышал. Ее «бум». А потом – мой. А потом «бобом» – вместе. Гром и молния. А Зоська вдруг говорит: «А я о дожде думаю». Круто, думаю: а у меня внутри гром и молния.
Дошли до дома. Мне так расставаться не хотелось. Но я слово себе дал: предложит зайти – ни за что не соглашусь. По крайней мере, в первый раз. А она еще, похоже, и обрадовалась, что я отказался: улыбнулась до ушей и дверью перед носом хлопнула. И почему в жизни все не так, как в книжках: она любит его, а он ее.
Нет. Зоська уж точно меня не любит.
Сашка вздохнул и уселся на подоконник. Домик Петра за окном показался ему серее обычного. Нева поднялась. Осень ощущалась в каждом движении города. Чай в папином подстаканнике звякнул ложечкой. Сашка открыл книгу и бережно отложил закладку: два медных, закручивающихся на самом конце, волоса. Не потерять бы.
Я шла по узенькому проходу между двух домов. Вовка вилял задом, словно падшая женщина. Серый, будто одетый в замшевый костюм, он явно считал себя секс символом района. Французские бульдоги – мужчины особенные.
Наушники тинькнули и на секунду перестали петь : пришло сообщение.
«Привет, Зось, ты как? Сто лет не созванивались»– А ведь действительно, лет десять уже не общались. Я искренне обрадовалась Маринкиному сообщению.
«Да, давай часов в восемь сегодня «.
«Ок».
Мое прошлое настигло меня неожиданно, сухим двухбуквенным ок.
В тот же вечер в восемь мы по обе стороны ватсаппа распивали вино: я-белое, она- красное. Грызли сыр и плевали косточки от оливок: кто в салфетку, кто в изящную фаянсовую пиалку. Говорили до глубокой ночи часа четыре.
–Приезжай, буду правда рада.
–Ладно, не боись, приеду, поржем.
Наступил день, потом ночь. Прошла неделя. И наконец в продуктовом между авокадо и бананами я заказала ей такси, а затем тщетно пыталась объяснить Хабибу, что Маринка ну вот абсолютно не говорит по-французски и на дух не переносит арабов.
Через полтора часа серебристое пежо плавно остановилось у меня во дворе. Хабиб, белозубо улыбнувшись, выкатил малюсенький чемоданчик. А вместе с ним и мою шкодливую молодость в свитере цвета мяты с медведем харибо во весь живот.
–Ну, привет,– нарочито програссировала она,– прижавшись ко мне всем щупленьким тельцем. День катился на закат. Было тепло, рыже- солнечно: как часто осенью а Париже.
Вечером мы пили шабли и ели устриц. Поливали их лимоном и до неприличия сочно засасывали сомнительную мякоть, напоминающую детский насморк.
–А ты помнишь, что у Сашки сегодня день рождения?– прищурилась она. Конечно, я помнила. Есть в нашей жизни даты и имена, которые вытатуированны в памяти, кто поймет зачем. И каждый год мы думаем набрать номер, зачем-то всплывающий оттуда, где катались на трамвае и ели мороженое на спор. А вместо этого тянем время, выпиваем бокал другой. Третий. И , многозначительно повздыхав и перебрав старые фотки, ложимся спать. Я набрала в легкие воздух и выдохнула:
–Звони.
–Что – звони? Ты что- разговаривать с ним будешь?
