— Спасибо, — я говорю это от души. И вспоминаю: — Как там мой Мишка?
Он оживленно потирает руки:
— Молодцом! Такие штуки выдает — сердце радуется. Вы мне немыслимо удружили, Женечка, сделав такой подарок.
— Привет ему.
Произношу это машинально — мои мысли опять вернулись к Максу. Если я смою сон, в той, его реальности, все изменится? Или нет никакого мира Макса и все это не более чем ночные игры разума?
Уже спустившись до второго этажа, я спохватываюсь и опять бегу за Каширским наверх. Услышав мой топот, он с удивлением оборачивается.
— Вы сказали, что сон нужно смыть сразу, как только просыпаешься… А если прошло уже несколько дней? Это сработает? Или уже бесполезно?
Иван Петрович смотрит на меня озабоченно:
— Женечка, что все-таки происходит?
— Ну скажите…
Вздохнув, он с неохотой признает:
— Боюсь, уже поздновато… Но попробовать можно!
Мне не избавиться от увиденного в квартире Горланова… Я не смогу забыть, что Макс — убийца. А ведь он уже начал мне нравиться! Не то чтобы нравиться… Но я почувствовала некое единение с ним, когда он вдруг обратился ко мне по имени. Такая радость вспыхнула в душе, точно я внезапно обрела брата!
Правда, позже мне удалось убедить себя в том, что он обращался к другому человеку, моей тезке, но что-то теплое все равно осталось в душе, солнечный зайчик надежды, почерневший от страха и горя, когда Макс выхватил нож. В тот ускользнувший от меня момент он убил не только Горланова, он убил мою веру в то, что красивый мужчина может быть благородным рыцарем.
Еще раз поблагодарив художника, я наконец выбираюсь на улицу и медленно иду к дому. Папа еще не вернулся из командировки, спешить мне некуда. Зачем я вообще так торопилась уйти из школы? Чем мне заняться в своей пустой квартирке, куда теперь даже сны не заглядывают?
И я поворачиваю к дому престарелых, хотя сегодня не мой день, и неизвестно — пустят ли меня? Кажется, руководство пансионата довольно тем, что я бесплатно развлекаю их подопечных, но люди, сидящие в начальственных креслах, любят поговорку: «Всяк сверчок знай свой шесток!» Пока я иду лишь по той дощечке, которую мне определили, они благосклонны. Но как встретят меня сегодня?
Я как в воду глядела! Даже охранник, обычно встречающий меня улыбкой, смотрит с подозрением:
— Сегодня среда. У вас нет пропуска на среду.
— А можно его заказать?
— Прямо сейчас? Тогда он будет готов завтра.
— А если позвонить директору?
Его недоверие возрастает:
— А вам вообще что надо-то?
Демонстрирую ему гитару:
— Просто поиграть хотела старичкам…
— Сегодня среда, — упрямится охранник, угрожающе шевеля широкими бровями. — Играйте кому-нибудь другому.
У меня вырывается:
— А что здесь происходит по средам?
Он быстро оглядывается, точно я выдала государственную тайну:
— Ничего такого. Все как всегда.
И подталкивает меня к выходу:
— Ну, до свиданья, до свиданья…
Оказавшись за воротами, я обнаруживаю, что пошел дождь. Пока он еще моросит, но может набрать силу, а я не захватила зонт, и гитара может промокнуть. Ускоряю шаг, а охранник, наверное, смотрит мне вслед и думает, будто я позорно сбегаю. Но разве пансионат для стариков — это поле боя? И там идет война?
Если б я была тоненькой и ловкой, перемахнула бы через металлическую ограду, подкралась к зданию, заглянула хотя бы в окно первого этажа. А то и залезла бы по пожарной лестнице наверх, тогда тайна перестала бы терзать меня. Но какие мне заборы, лестницы?!
Поэтому я плетусь домой, то и дело спохватываясь и заставляя себя идти быстрее. И вдруг — дежавю…
— Женя!
Меня догоняет… медбрат Гоша. Вот уж кого не чаяла увидеть. Мы ни разу не пересеклись с ним в пансионате после того, как он проводил меня. И я даже решила, что он уволился, но узнавать не стала. Медсестры тут же пустили бы сплетню и мусолили бы еще неделю, добавляя все новые подробности. Придумали бы, будто Гоша обманул меня и бросил, посмеявшись:
— Не, ну а ты видела Женьку? У нее жопа, как багажник моей машины! Любой мужик сбежит… Как он вообще позарился?! Хотя он и сам — такое чмо…
Запыхавшийся Гоша замирает в метре от меня. По лицу его идут красные пятна — то ли от неловкости, то ли от жары… Он быстро облизывается, точно решил меня укусить:
— Привет! Почему не зашла?
Я развожу руками:
— Не пустили. Не мой день.
— В смысле?!
— Оказывается, у вас очень жесткие правила.
Гоша возмущенно хватает воздух ртом:
— Но ты-то! Ты же своя…
— По пятницам. А сегодня среда.
— Глупость какая, — бормочет он виновато, хотя мы оба понимаем, что Гоша тут ни при чем.
Я пытаюсь перевести разговор:
— А ты уже закончил работать?
— Нет. — Он медлит. — Я увидел тебя из окна и решил сообщить… Ночью Эмилия умерла.
— Эмилия?! — Не могу в это поверить. — Господи… В ней же было столько жизни!
— Знаешь, — он с горечью усмехается, — она умерла от любви.
— Что?!
— От неразделенной любви. Разве женщины не от этого умирают чаще всего?
Я не уверена… В моей жизни другой и не было, но я до сих пор жива. Возможно, потому, что не позволяла себе погрузиться в любовь целиком — все время напоминала себе, что это лишь фантазия, не более того. А Эмилия, значит, не удержалась на грани…
