— Я старался не вспоминать… А вот когда Сенька родился, меня как это… наизнанку вывернули! Андрюха стал сниться. И так жутко стало, что и моего мальчика могут вот так же… Такие же уроды, какими мы были тогда…
Макс впивается в его лицо взглядом:
— Неужели в вас заговорила совесть, Зайцев?
— Да я уж сто раз себя проклял, — шепчет он. — Даже не знаю… Это как не со мной все было. Не мог я… Ногами… Малыша… Не мог!
— Но вы сделали это.
— Сделал. — Его голова свешивается чуть ли не до колен. — Я ж не отрицаю.
«Пощади его, — молю я. — Он сам себя уже наказал страхом за сына. Ему предстоит бояться еще долгие годы. Всю жизнь».
— Где мне найти Матвеенко? — спокойно спрашивает Макс, не выходя из роли. — Он ведь был зачинщиком избиения?
— Да какая теперь разница, — бормочет Зайцев. — Мы все виноваты. А где он — черт его знает! Мы уж сто лет не виделись.
— Как это? Горланов дал показания, что встречается с вами обоими, когда приезжает в Москву.
— Ну да. Только по отдельности. Я Коляна видеть не хочу. Теперь особенно…
— Значит, он стал инициатором, — констатирует Макс. — Ладно, мы найдем его и без вашей помощи.
Он встает, и Зайцев испуганно вскидывает голову, смотрит на него умоляюще:
— Вы меня сейчас… заберете?
Макс не дарует ему полной пощады.
— Не сейчас, — бросает он. — Пока живите дома. Но из Москвы ни ногой. Все ясно?
Только когда он поворачивается и упругим шагом пересекает двор, я понимаю, что он пощадил Зайцева. А тот даже не догадывается об этом… Правда, Макс обрек его на страдание и вечный страх, но ведь за все в жизни приходится расплачиваться, правда? Особенно за убийство.
Да я, похоже, совсем сбрендил!
Просто ушел и даже не дал ему в морду. А все это проклятое ощущение, будто Женя цепляется за мою руку и умоляет: «Не надо, Макс, пожалуйста!» И возникла навязчивая мысль, что если я ударю этого урода, то больно станет ей…
С чего бы? Фантасмагория какая-то, честное слово!
Но эту дурашку мне жалко. Она так неподдельно страдала из-за той кошки… А потом еще больше из-за того, что внутри нее оказалась жуткая тьма и прорвалась, заставив садануть по башке сначала одного мерзавчика, потом другого. Я-то был готов к тому, что из меня вылезет мерзкий монстр… А вот благородного рыцаря, готового пощадить мерзавца, я никак не ожидал увидеть в зеркале.
— Черт бы тебя побрал! — вопил я по дороге домой, проклиная то ли Женю, то ли себя самого. — Какого хрена я их разыскивал? Чтобы отпустить с миром? Офигеть можно!
Но я уже знал, что сломался еще в тот вечер, когда пощадил Горланова. Сегодняшнее тупое представление лишь подтвердило: никого мне никогда не убить. Кишка тонка!
Хотя… Когда я увидел этого Зайцева с его пацанешкой и заметил, как у них обоих блестят глаза (отчего? от нежности?!), мне мгновенно представилось, как я мог бы тормошить Андрюшку, вызывая у него этот невероятный детский смех, который не раз слышал, открывая окно. Кто из моих соседей так счастлив? В нашем доме есть такие? В нашем мире…
И в ту же секунду стало ясно: если б в моей памяти сохранились такие живые мгновения нашего родства и я помнил бы запах его волос, тепло ручонки и звук голоса, то порвал бы в клочья этих скотов, забивших моего брата. Но Андрюшка всегда был и оставался для меня лишь призраком… Некой идеей, имеющей название и только… Больше никаких отличительных признаков.
До той поры, пока Тамара не показала мне его фотографию.
Но даже найдя сходство с собой и с нашей мамой, я не ощутил брата сердцем. Женя коснулась той погибшей кошки, ее пронзило насквозь, а мое общение с братом ограничилось тем, что я увидел старый снимок. Вот почему я не нашел в себе сил отомстить за него…
Или благодаря этому?
Если притянуть религию и рассудить по-христиански, отказ от убийства ведь благо? Хотя кто там разберется в этих многочисленных писаниях… Где-то же сказано, мол, око за око? Не вникал. Может, и напрасно.
Подойдя к своему подъезду, я остановился и прислушался, надеясь уловить тот самый детский смех, от которого все сжималось внутри. Кто его знает, может, мне удалось бы стать неплохим папашей? И я тоже поднимал бы своего малыша, бережно сжимая ладонями, усаживал бы на спину кита или еще хрен знает кого, лишь бы ему было весело…
Только все эти девки, дефилирующие через мою спальню, не готовы рожать детей — не дай бог пузо отвиснет, грудь потеряет форму. Это же главное. Без этих прелестей чего она стоит?
Все окна были плотно закрыты и не пропускали ни звука. Сегодня промозглая погода, которая подначивает забиться в теплый угол. Что я и сделал, как только добрался до квартиры… Мне не хотелось никуда больше идти, никого видеть, хотя помнил, что отец, как обычно, приглашал меня на воскресный обед. Ольга наверняка приготовила что-нибудь необыкновенное… Она и сама необыкновенная, бате повезло.
А мне нет.
Я не стал включать телевизор, не взял книгу. Просто забрался в постель и накрылся с головой, чтобы унять дрожь. И прошептал в душную темноту, кривясь от презрения к себе самому:
— Приснись мне, Женька…
