Женя увела меня за собой, я так и не увидел, как этот мерзкий Анатолий Павлович рвет остатки своих волос. А может, выдирает чужие. Плевать! Хотя это позабавило бы…
Но во мне бурлили эмоции, разбуженные песней, и было не до смеха. Я хотел другого…
Его большая теплая рука сжимает мою, и от этого такой пронзительной судорогой сводит сердце, я даже опасаюсь потерять сознание. В другой руке Гоша несет мою гитару, а я бережно держу подаренный им букет. Что-то изменилось между нами, обострилось и окрепло, мы оба чувствуем это… Но вместе с тем это, необъяснимое, стало таким хрупким, что страшно произнести хотя бы слово — вдруг оно все разрушит.
Поэтому мы безмолвно бредем по осеннему скверу, как школьники, держась за руки, и душами пестуем свое новорожденное счастье. Если Макс видит нас, наверняка катается по полу от смеха, ему не свойственны подобные недомолвки. Хотя не могу сказать, что он все доводит до конца: я так и не узнала, чем закончился его мысленный поединок с Матвеенко, и это не дает мне покоя.
Точнее, не давало… Сейчас мне не до Макса с его надуманными проблемами. В его жизни есть более важные вопросы, которые необходимо решить, только их он сторонится, как хищник огня. Потому и цепляется за раздутую идею мести за брата, которого даже не знал, ведь он отчаянно трусит при мысли по-настоящему изменить свою жизнь.
Я тебя сочинила, как грустный роман…
Ты не слышишь, как сыплет черемуха цветом.
Ты не видишь, как солнце ныряет в тюльпан.
Ты не ждешь нашей встречи. Короткое лето
Проскользнет мотыльком меж двух судеб… И вновь
Окровавленный клен пятерню мне протянет.
Что же было вчера? Ты прости нас, любовь,
За молчанье вдвоем. Разговор слишком странен…
Стихи приходят мне на память, как послание Небес. Я читаю их вслух и чувствую, как из Гошиной руки в мою ладонь проникают токи, каких я раньше и не знала.
— Это Эмилии? — безошибочно угадывает он.
В тот момент мне даже в голову не приходит, что это слегка обидно: он даже мысли не допустил о моем авторстве. Но я ведь никогда и не писала стихов, на что обижаться?
Я только киваю в ответ, а Гоша смущенно признается:
— Я совсем не понимал ее. Считал такой, знаешь, пустышкой… Она даже немного раздражала меня — вечно манерничала.
— А это была самозащита.
— Теперь понимаю. Только от кого?
— Видно, кто-то ее очень обидел… Муж? Она была замужем?
Гоша виновато пожимает плечами — не интересовался. И неожиданно говорит:
— Я никогда не обижу тебя, Жень… Никогда.
Я не сомневаюсь, и мне не нужно более громких слов. Хорошо, что он умолкает, довольствуясь моим пожатием руки. А когда заговаривает вновь, то совсем о другом:
— Почему клен? У нас же не растут настоящие клены… А про сибирские не скажешь, что у него лист как пятерня.
Я припоминаю:
— Эмилия говорила, что танцевала в группе Бориса Моисеева… Помнишь такого? Значит, жила в Москве. Только я подумала, что она… фантазирует. А вдруг как раз это было правдой? Почему ей никто не верил? Неправильно вела себя? Но кто знает, как мы будем цепляться за молодость в ее возрасте?
Гоша соглашается:
— Наверное, поэтому Эмилия и стихи свои скрывала ото всех! Была уверена, что решат, будто она украла у кого-то… Не поверят.
Внезапно меня осеняет:
— Слушай, а если нам издать их?
— Ее стихи?
— Это лучший способ сохранить о ней память.
— А как это делается?
Он радостно моргает, показывая, как поддерживает меня. И я уже не сомневаюсь: так будет во всем, за что бы я ни взялась. В тот раз Гоша просто растерялся, когда я схватилась за палку, поэтому не поддержал… Но не разочаровался же!
— У нас тоже, конечно, печатают книги под заказ, — рассуждаю я, волнуясь все больше. — Но было бы здорово, если б сборник Эмилии выпустили в Москве! Она ведь тосковала по ней…
Непроизвольно стискиваю Гошину руку:
— Я даже знаю, кого попросить наведаться в издательство! Моя подруга скоро полетит в Москву… Только надо выбрать, куда именно ей обратиться.
Перед моими глазами неожиданно возникает лицо Макса. Я внезапно останавливаюсь, точно могу столкнуться с ним. Моя рука выскальзывает из Гошиной, он в недоумении оборачивается.
Я торопливо сообщаю:
— Даже спонсор, кажется, есть… Если понадобится, конечно. Не знаю, охотно ли сейчас издают стихи? Не шестидесятые на дворе… Это тогда бешеный спрос был.
У Гоши загораются глаза, и он восторженно тянет:
— О-о… Шестидесятые годы! Моя любимая эпоха.
— Ты хотел бы жить в те годы?
— О да! Знаешь почему?
Я снова беру его за руку и увлекаю за собой:
— Сейчас ты мне расскажешь…
И не обманываюсь: Гоша начинает объяснять, и внутри него словно вспыхивает огонек, отражающийся в глазах. Да и весь он точно преображается, становится как-то тоньше, устремляясь к небу, хотя я понимаю, что это всего лишь обман зрения.
— Тогда была как никогда сильна вера в значение каждой отдельной личности. Дед мне рассказывал: они искренне верили, что способны перевернуть мир. Или хотя бы сделать его лучше.
— Не смогли…
— Нет. И уже в следующем десятилетии поняли это. Наступило разочарование в идеалах.
Он вздыхает, а я поглаживаю его запястье пальцем. Чуть успокоившись, Гоша слегка меняет тему:
