Тихонько бормочет телевизор. На стенах мерцают голубые блики. В проигрывателе вращается пластинка The Beatles, и в колонках раздаётся: «Michelle, ma belle. Sont les mots qui vont très bien ensemble».
В сумерках я не узнаю её лицо: она смотрит на меня темными глазами без зрачков и кажется гораздо старше своих лет, открытый рот зияет, как воронка, методично втягивает мои распухшие от поцелуев губы. Она смотрит мне в глаза и снова целует…
— Я тоже… — пытаюсь ответить я во время короткой паузы, но не успеваю: она в который раз уже начинает хватать губами мои губы, раздвигая их языком, и во рту плещется солёная рыбка.
Я вижу её прикрытые от наслаждения перламутровые веки с длинными ресницами, её чёрную изогнутую бровь. Она прижимается ко мне так, словно хочет вобрать меня своим маленьким горячим телом. Она пахнет сгущенным молоком, и я погружаюсь в эту сладкую, вязкую, удивительную прорву.
В какой-то момент её рука виснет на «оголенном проводе», вызывая «короткое замыкание», и яркая вспышка ослепляет моё сознание, а по всему телу пробегает волна небывалой радости — такое чувство, как будто смеется каждая клеточка организма. После этого тело каменеет и «пластинка» начинает вращаться с огромной скоростью. Мне вдруг становится пусто, и меня охватывает доселе незнакомая
— Что-то случилось, милый? Тебя нет рядом… Где ты? Вернись! — откуда-то издалека я слышу тоненький лилипутский голосок Насти.
Превозмогая чудовищную усталость, я продолжаю её ласкать, но кончики моих пальцев уже не проводят ток: они словно онемели, стали бесчувственными. Она огненно дышит мне в лицо, выгибается всем телом, и я вижу совершенно явственно, как от меня убегает Настя, в коротких шортиках, в сандальках на босу ногу, вихрастая, загорелая… «Прощай, Эдюшка!» — кричит она, а я понимаю, что никогда уже не буду таким, каким был до заката.
— Трогай меня там… внизу трогай, — говорит она, словно задыхаясь.
— Настя, мне страшно… Зачем мы это делаем? — шепчу в её открытый рот, и моя ладонь словно паук крадется по животу, натыкается на выпуклый гладкий лобок, замирает на мгновение и опускается еще ниже…
Я вижу, как по щекам девочки катятся слезы, и вдруг она вскрикивает, тоненько, фальцетом, как раздавленный велосипедом мышонок. Почувствовав дикую раздирающую боль, она на секунду теряет сознание, и в этот момент кто-то звонит в дверь — я замираю, в полной тишине иголка скребет виниловый пятак… «Кто это может быть? — размышляю я. — У родителей есть ключ, и рановато для них… Спектакль ещё не закончился». Звонок повторяется уже с большей настойчивостью. Настя приходит в себя и вздрагивает. Опять долгий навязчивый звонок. И тут меня охватывает дикий ужас, потому что я понимаю, кто стоит за дверью.
— Это моя мать, — шепчет Настя, оправдывая мои самые худшие опасения. — Не открывай. Никого нет дома.
Я знаю, я чувствую, как она прижимается раскалённым ухом к пыльному шершавому дерматину, всеми своими фибрами проникает в квартиру и не слышит ровным счетом ничего; давит окурок об стену, бросает его тут же на коврик, обильно сплевывает, еще раз тревожит гулкую тишину контрольным звонком и, шаркая тапочками, уходит на третий этаж.
— Ты сделал мне очень больно, — тихонько говорит Настя. — У меня что-то вытекает оттуда.
Она опускает руку вниз и достает на пальцах нечто темное и липкое. Её постепенно начинает охватывать ужас. Ей кажется, что она умирает.
— Что ты наделал? — Она резко вскакивает и бежит в ванную; я не даю ей закрыться на шпингалет.
— Что случилось? — спрашиваю я, удерживая дверь.
— Закрой!!! — верещит она.
Яркий свет в ванной обнажает нас донельзя: голая реальность хуже наготы, она груба и невыносима. Я вижу анатомические подробности: её маленькую грудь, алые мазки на животе, тонкие окровавленные пальчики, беспомощно порхающие в воздухе; смуглые жилистые ляжки и ползущие по их внутренней стороне тонкие кровавые ручейки. Её лицо искажает страх, она пытается мне что-то сказать, но слова застревают у неё в горле, когда она видит на белом кафельном полу пунцовые капли.
— Не смотри! Не смотри на меня! — Она выталкивает меня из ванной и закрывается на шпингалет.
Долго шумит вода…
«А, может, еще пронесет?» — думаю я с надеждой, такой же тщетной, как бурые пятна на подстилке дивана.
— Всё, я пошла домой, — сухо говорит Настя, выйдя наконец-то из ванной. — Кровь перестала идти. Я уже чувствую издалека, что мать в бешенстве и меня ждет порка.
— Она тебя бьет?
— Конечно, — с иронией отвечает она. — Если мамочка не занята мужиками, то она занимается моим воспитанием.
— Бедная, — я пытаюсь её обнять, но она отстраняется от моих рук.
— Подожди, Настя. Ты на меня обиделась? Скажи, пожалуйста, что произошло.
Она посмотрела на меня с удивлением.
— А ты не понимаешь, что ты натворил?
— Нет.
— Ха-ха, — она рассмеялась как-то неестественно, вульгарно, словно в дешёвой оперетте, и потом долго смотрела на меня с ухмылкой и немым вопросом в глазах. — Да ты ещё совсем ребёнок. Мой маленький малыш. — И она прикоснулась кончиками пальцев к моей пылающей щеке.
