— Что? Что случилось? — спрашивал я, а её раскосые карие глаза смеялись надо мной.
— Ладно. Я пошла. Не надо тебе этого знать, — сказала она, застегивая сандалии. — Я тебя только об одном попрошу… Никому и никогда не рассказывай, что сегодня было… Особенно своим друзьям… И тогда, может быть, всё обойдётся.
— Я тебе клянусь! Могила! — горячился я.
Она отодвинула задвижку и вышла в коридор. Перед тем как захлопнуть дверь, она еще раз повторила: «Слышишь, никому», — и поднесла палец к губам.
Я сидел на балконе и затаив дыхание ждал. Чего я ждал? Мне хотелось, чтобы время вдруг понеслось с чудовищной скоростью, опережая события и оставляя их далеко позади, но время еле-еле сочилось, тоненькой струйкой, как песок, и казалось, что ничего не происходит, но на самом деле всё замерло и затихло перед бурей.
В полном оцепенении я ждал самого худшего, что могло произойти в этот вечер. Я уже чувствовал с нарастающей тревогой, что
Я смотрел в небо, и даже там всё предвещало беду. Оно было индиговым, как самый синий бархат. В узком проеме между двумя пятиэтажками выглянула огромная жёлтая луна. Она таращилась на меня своими глазами-кратерами, и возникало ощущение, что до неё можно дотянуться рукой. И опять — это невыносимое чувство безвременья и пустоты, но всё изменится буквально через минуту, когда на третьем этаже хлопнет дверь… И вот послышался неопределенный гул, что-то вроде бурлящего потока, — это с третьего этажа на четвертый поднималась водоворотом, поглощая всё вокруг и срывая двери с петель, необузданная слепая ярость.
Короткий звонок, а потом — более продолжительный. Пауза. И дальше — уже бесконечный трезвон, напоминающий истерику, и глухие удары ногами в дверь. Я сделал последнюю затяжку, выпустил дым, бросил окурок в палисадник, сплюнул и пошел открывать. «А вот и цыгане приехали, — подумал я, — сейчас будет весело».
Страха не было — я растворился в полном безразличии. Мне даже было интересно: «А куда всё это может меня привести? Ну допустим, будут бить… И что? Мало били? Опять детская комната милиции? И там побывал. Спецшкола? И чего? Многие там были, и я выживу». Одного я не учел, что есть ещё
— Где твои родители, урод? — Флюра стояла, опираясь рукою в дверной косяк; было видно, что она очень пьяна.
Её цветастая «кимоношка» распахнулась, и оттуда угрожающе вываливались её большие жёлтые груди. Чёрные вьющиеся волосы были растрепаны. Раскосые глаза горели безумным огнем. В тот момент она напоминала Горгону с извивающимися гадюками на голове.
— Они ушли в театр, — с достоинством ответил я.
— А-а-а, шибко грамотные! По театрам всё шляются! Лучше бы за своим выблядком присматривали!!! — орала она на весь подъезд.
Оттолкнув меня в сторону, она прошла в квартиру и прикрыла за собой дверь. Зашипела мне прямо в лицо:
— Ты что натворил, глистёнышь?! — Её глаза наполнились слезами. — Ты что сделал с моей девочкой, сукин сын?!
Я поморщился брезгливо, окутанный мерзким вино-водочным перегаром вперемешку с селедочной отрыжкой и удушливым ароматом не молодой уже, слегка подпорченной женщины. Я натянуто улыбнулся и спросил её нарочито скрипучим голосом:
— Чем вы сегодня закусывали, frau?
— Что ты ляпнул, умник? — переспросила она, выдвинув вперёд нижнюю губу, и так врезала мне по щеке, что я полетел из прихожей в комнату, обрывая на своем пути занавеску.
Она била меня так, словно пыталась придать моему телу правильную форму: долго ровняла мне голову, затем принялась методично выравнивать живот, потом пинала по ногам… Я бился на полу, как бьётся в лодке пойманная рыба. В самом конце она поставила мне ногу на грудь, как поверженному гладиатору. Я увидел снизу отвратительную картину её промежности: надутый живот, белые обтягивающие трусы с двумя оттопыренными валиками, выбивающиеся из-под них кучерявые вихры, толстую ляжку и волосатую голень. А ещё поросячье рыло с пятаком вместо носа внимательно смотрело на меня сверху, и вся эта картинка вдруг вызвала у меня гомерический хохот:
— Ха-ха-ха! А у меня тут неплохой вид, mon cheri!
— Ах ты, мелкий пакостник! Ты своего не упустишь! — Она сверлила меня глазами-буравчиками, а я улыбался ей в ответ разбитыми в кровь губами; так, наверно, улыбались советские разведчики гестаповским изуверам.
— А теперь слушай сюда, волчонок, — сказала она, подтягивая меня за красное гуттаперчевое ухо. — Ты за это заплатишь очень дорого, а твои родители еще дороже. Ох, как я вас буду
Это было сказано с таким вдохновением, что у меня мурашки побежали по спине. Мне даже показалось, что она безумно рада тому, что случилось с её дочерью, — теперь у неё развязаны руки.
— Во сколько они придут? — спросила она, отпуская моё ухо.
— Скоро, — еле слышно ответил я.
