Сколько себя помню, в такие моменты я всегда каменел, то есть не испытывал никаких эмоций, а вот перед публичными выступлениями я терял голос и меня начинало тошнить, у меня подкашивались ноги и я весь покрывался потом. Или, например, я всегда боялся знакомиться с девушками и панически боялся первого поцелуя, то есть моё малодушие имело чисто социальный характер.
В тот момент, когда судьба нас выкинула на обочину трассы М5, я свято верил в положительный исход этого происшествия, что было по сути онтологической уверенностью кинозрителя в хэппи-энд, ведь для меня жизнь — это кино, а я в этом одноразовом прогоне — главный положительный герой, а как известно, главные герои не умирают в начале фильма.
Был ещё один аспект в этой истории — аргумент похлещи всех остальных. Когда тебя загнали как крысу в угол, то остаётся только кусаться и плакать, но когда у тебя в руке — ствол, то любая, даже самая безвыходная ситуация, перестаёт быть безнадёжной. В тот момент я совершенно отчётливо понимал, что не буду лёгкой добычей для этих мразей.
Горячая рифленая рукоятка согревала душу, а через руку по всему телу расползалась неимоверная сила воронёной стали. С оружием в руках ты уже не «терпила», не «баран», идущий на заклание, — ты можешь позволить себе чувство собственного достоинства и можешь его отстоять.
Я обращаюсь к нашим законодателям: «Позвольте человеку самому себя защищать, ибо никто этого не сможет сделать лучше, чем он сам», — но в нашей стране это противоречит букве закона. В России ты не имеешь права убивать бандитов, если даже их намерения угрожают твоей жизни и жизни твоих близких. В России ты имеешь право быть убитым, ограбленным, изнасилованным, униженным, а полиция потом разберётся, кому и что за это причитается. У нас веками пестовали рабов, и до сих пор бояться дать людям свободу выбора.
Я помню, как они шли навстречу своей смерти, — не спеша, вразвалочку, а у них за спиной громыхал закат, катился по небу горящей цыганской кибиткой, оставляя вдоль горизонта длинный кровавый след.
Гаишников тогда практически не было на дорогах — они поддерживали разумный нейтралитет, то есть прели от страха у себя на постах, а в это время честных граждан убивали и грабили всякие отморозки. Страшное было время: безвластие хуже чумы.
В девяностые дороги пустели ещё до заката. Дальнобойщики сбивались большими группами у стационарных постов ГАИ, около заправок, возле придорожных кафе. Одинокие малолитражки прятались в попутных городах вдоль трассы. Машина с транзитными номерами рассматривалась бандитами как вполне законная добыча. Хозяина обкладывали дорожным налогом либо совсем забирали транспортное средство. Спасения от этого не было.
Итак, трасса М5 была совершенно безлюдна, как дорога в фильме ужасов. Очень быстро темнело. Высоко над головой, пронзая тёмно-синее небо, носились жаворонки.
— Эдька, стреляй в воздух, — тихонько сказал Платонов, когда они были ещё на обочине. — Они же не сумасшедшие…
— Ты плохо знаешь этих людей, — ответил я. — Наверняка они все упоротые. Похоже, у них тоже есть оружие. Что у них в руках? Я не вижу.
Я всегда плохо видел в сумерках, с самого детства, особенно на закате, — это было что-то вроде куриной слепоты, — а в тот момент ещё не улеглась пыль после нашего экстренного торможения и я даже в очках не мог рассмотреть, что за предметы у них в руках.
— Палки, — предположил Платонов, вглядываясь в размытые очертания наших оппонентов.
— Железные трубы, — сказал он с полной уверенностью и добавил: — Стреляй в воздух, Эдька. Они уедут. Век воли не видать.
— А завтра убьют каких-нибудь беззащитных людей, — предположил я. — Сиди тихо и будь ко всему готов. Где монтировка?
— Под ногами.
— И улыбайся, Юрок, улыбайся. Встречай дорогих гостей.
Они не торопились: шли очень медленно, вразвалочку, набивая себе цену. Ручонки у всех были согнуты в локтях. Бицепсы, дельтовидные, широчайшие карикатурно выпирали наружу, как у супергероев в американских комиксах. Поступь у них была тяжёлая. Квадратные силуэты смотрелись внушительно на фоне растянутого по небу красного кумача. Это было что-то вроде психической атаки — чтобы у нас было время как следует испугаться и отдать себе отчёт в том, что это конец.
— Давайте, подходите, гады, — прошептал я, снимая оружие с предохранителя.
— Улыбайся, Юрок! Улыбайся, — ласково попросил я.
— Пиздец! Какие они здоровые! Мама дорогая! — воскликнул он.
И вот я вижу их «волчьи» морды, — они очень близко, в пяти метрах от меня, — я чувствую их настрой и понимаю, что они не будут с нами церемониться, потому что находятся в состоянии тихого бешенства, что они просто смакуют эту ситуацию, оттягивая момент истины. «Забивать будут на глушняк, — подумал я, холодея. — А Юрка ещё ствол не хотел покупать… За копейки отдавали».
