«Тачку менты тряхнут — вот мы и угрелись!» — орал он, будучи по природе недальновидным и легкомысленным человеком. Я ему возражал: «А если нас бандиты из машины вытряхнут? Да ещё в степи закапают? Как тебе такой вариант? Да лучше угреться, чем быть терпилой!» Как в воду смотрел — прямо чувствовал, что не зря мы этого «важняка» встретили и эти страшные фотографии держали в руках. Хочешь подольше задержаться в этом мире — научись читать знаки судьбы.
— Вы чё, лохи, попутали! — крикнул один из них, самый злобный и пучеглазый; он неожиданно появился из розового тумана, когда солнце окончательно скрылось за горизонтом, и я увидел у него в руках обрез охотничьего ружья.
Всё. Пора. Я вскидываю ПМ на уровне лица… Хлопок. Короткий. Сухой. Они встают как вкопанные. Первая пуля проходит мимо, хотя я стреляю неплохо, но волнение даёт о себе знать и чувствуется лёгкий тремор. Я вижу их слегка потускневшие физиономии, выражающие крайнюю степень удивления. Пучеглазый долго поднимает ствол, как в замедленном кино, но следующая пуля разрывает ему плечо, а третья попадает в грудь. Он замирает на мгновение и падает перекошенным лицом в землю. У остальных героизма явно поубавилось, и они медленно разворачиваются в обратном направлении… Хлопок. Хлопок. Хлопок. Ещё один валится в траву, и последний бежит изо всех сил, размашисто, мощно, цепляясь руками за воздух, а ногами — за землю, — наверно очень хотелось жить. Я догоняю его в несколько прыжков и практически в упор стреляю между лопаток — вижу, как появляется кровавое пятнышко на его широкой спине, обтянутой белой майкой, и он падает ничком.
Чёрный силуэт «фольксвагена» на обочине дороги и разлитое по небу лиловое зарево навсегда останутся для меня декорацией к этому страшному спектаклю, и ещё я никогда не забуду эту тишину, которая воцарилась во мне после убийства. На несколько лет отступила душевная боль, которая терзала меня с самого детства, растворились в этой тишине угрызения совести и неудовлетворённость самим собой. На какое-то время я стал успешным человеком, у которого получалось всё, за что он брался. Я имел головокружительный успех у женщин и не видел возле себя мужчин, которые могли бы сравниться со мной хоть в чём-то. Во мне воцарилась такая сила, что я почувствовал себя великаном среди карликов. Теперь, конечно, я понимаю, что меня просто развели как мальчишку и я заплатил слишком дорогую цену за этот бреющий полёт над землёй, — в итоге он закончился жестоким падением на самое дно.
Смеркалось. Я огляделся по сторонам: двое были мертвы, а «пучеглазый» ворочался в тёмной траве и задушенно хрипел. Он весь был залит кровью, которая в сумерках напоминала вишнёвое желе. На плече у него (с задней стороны) зияла жуткая рана, из которой торчала белая кость и какие-то сухожилия. Я поднял ствол и направил ему в затылок… «Чтобы не мучился», — подумал я и в этот момент почувствовал на себе чей-то взгляд — оглянулся.
— Что уставился?! Заводи машину! — крикнул я.
Юрка стоял весь бледный, взъерошенный, ноги сами собой чечётку исполняли.
— Не-е-е-е трать на него п-п-патрон, — сказал он заикаясь. — Сам с-с-сдохнет.
Я опустил тяжёлую длань, налитую свинцом, улыбнулся ему и сказал ласково:
— Юрочка, дорогой мой, заводи машину. Поехали.
Он заводит автомобиль, отпускает сцепление, даёт побольше газу, но двигатель глохнет.
— Эд! Толкни! Крепко сели! — кричит Юрка.
Я упираюсь в крышку багажника и толкаю машину изо-всех сил, а сил во мне немерено. Триумф победителя превращает страх и гнев в такую мощную энергию, что я выталкиваю машину одним движением. Когда мы выехали на трассу, уже совсем стемнело, и на тёмно-фиолетовом небе догорал красный уголёк заката. Мы молчали до самого Суходола, а потом Юрка попросил меня сесть за руль и достал из багажника бутылку водки… После той роковой ночи наши пути-дорожки разошлись.
— Нет, мы не ссорились, — подытожил я свой рассказ, — ничего не делили, мы даже остались друзьями, но после того случая нам было неловко общаться и смотреть друг другу в глаза. Даже не знаю — почему? В той ситуации не было иных вариантов… А может, Юрка считал по-другому? Во всяком случае, я никогда не жалел о том, что сделал.
Я сделал паузу и выдохнул:
— Вот Вы говорите, что я мог бы их не убивать… А зачем им жить? Хоть одну причину назовите!
Это прозвучало довольно резко, но батюшка лишь улыбнулся грустной улыбкой, глядя мне прямо в глаза.
— Дело ведь не в них, — тихонько произнёс он. — Их совсем не жалко. Тебя жалко. Как ты собираешься с этим жить?
— Ничто так не ослабляет память, как этанол… Когда-нибудь я выпью эту жизнь до последней капли.
Батюшка нахмурился и надолго замолчал. Я протянул руку к алюминиевой кружке, но передумал пить: в тот момент меня мучала жажда совершенно другого свойства.
— А где научился стрелять? — вдруг спросил отец Александр.
