«Это же Екатерина Корнеева, — подумал я, превращаясь от изумления в соляной столб. — Что она здесь делает? Мне это всё мерещится?»
Я медленно перевёл взгляд на голубоглазую брюнетку и был окончательно сражён, — то же самое, наверно, испытывает человек, который видит проплывающую по небу «тарелку». Всё это было как-то буднично: обыкновенное утро, в стандартном двухместном номере с дешёвой мебелью и маленьким холодильником, ко всему ещё — моя опухшая небритая физиономия, грязная мозолистая пятка, торчащая из-под одеяла, какой-то неприятный запах, витающий вокруг меня, и никаких тебе ковровых дорожек, ослепительных нарядов, никаких тебе папарацци и запотевших бокалов с Dom Perignon, — и от этого становилось ещё страшней: «Твою мать! Да не может этого быть!»
В моём воспалённом мозгу из темноты забвения появился восхитительный женский образ: длинное платье, неимоверно тонкая талия, золотые часы на вытянутой руке и эти сияющие влюблённые глаза, которые опалили сердца многих мужчин в Советском Союзе, но не произвели никакого впечатления на баловня судьбы, прожигателя жизни и сердцееда… Я вспомнил, как он целился револьвером в циферблат, а потом выхлестнул его метким выстрелом. Эти ярко-голубые глаза с тех пор потускнели, но я узнал бы их из тысячи, поскольку не изменилось их выражение, олицетворяющее любовь и страсть. Да, конечно, это была Лариса Литвинова, неповторимая и восхитительная.
«Что со мной происходит последнее время? То ли я схожу с ума, то ли со мной кто-то играет… За меня крепко взялись: если раньше я был предоставлен сам себе и делал всё что хотел, то на сегодня меня очень активно развлекают».
Я смотрел на эту трёхголовую гидру с изумлением, и у меня было примерно такое же лицо, как у комедийного персонажа, одолевающего всех глупым вопросом: «А что это вы тут делаете?»
— Леночка, — обратился я к своей жене, — я проснулся или всё ещё в коматозе?
Она не успела ответить: дверь в номер распахнулась, и на пороге появился незнакомый мужчина лет шестидесяти, среднего роста, седовласый, с животиком, с восточными выразительными глазами и очень энергичный. Когда такие люди появляются в твоей жизни, то за ними приходит целый ураган событий.
— Леночка, а у вас есть на чём крутануть? — спросил он; в руках у него была стопка CD-дисков.
— Конечно, Юрий Романович, — ответила Мансурова. — Я сейчас принесу музыкальный центр.
Почему моя жена вызывает у окружающих (практически у всех людей, с которыми она сталкивается) категорическую симпатию? И даже не очень добрые люди и довольно лживые проявляют к ней свои лучшие качества и максимальную искренность. Она умеет любого человека настроить на тёплую, дружескую волну общения, если даже знакомство началось с конфликтной ситуации. Как мне это знакомо: «Леночка», «золотце», «милая», «дорогуша», — каждый хочет подобраться поближе, чтобы погреться в лучах этого «солнца», которое светит одинаково всем без исключений. Наверно, вся фишка — в её глазах. Они широко распахнуты для каждого входящего в её жизнь, как и сердце. Такой же открытый и незамутнённый взгляд был у батюшки. Глядя в такие глаза, не видишь
— Вы знаете, Леночка, — пропел этот мужичок приятным бархатным баритоном, — я бы хотел, чтобы Вы обратили внимание на Астора Пьяццолла. Мне хочется, чтобы в моём фильме прозвучала его композиция и чтобы мальчик с девочкой танцевали танго на закате.
— Юрий Романович, может, мы пойдём? — спросила его Корнеева. — А вы тут сами как-нибудь разберётесь…
Благостное выражение лица его сменилось в одну секунду на ястребиное, хищное, и даже тёмные глаза его выкатились из орбит.
— Спасибо, родные! — крикнул он и даже шаркнул ножкой. — Я надеялся на вашу помощь, а вам лишь бы на пляж свинтить! Вы что, сюда развлекаться приехали?
— Юрочка, ну перестань, — пыталась успокоить его Лариса, как мамочка капризного ребёнка. — Ну что ты от нас хочешь? Бабье лето наступило. Последние лучики солнца. Дай хотя бы порозоветь, а то бледные как спирохеты.
— Ой, идите! — махнул он на них рукой.
— У меня, кстати, муж — меломан, — робко предложила Мансурова, ткнув в меня пальчиком, а я в это время выглядывал из-под одеяла, как немец из бруствера. — Он очень хорошо разбирается в музыке. У него — отменный вкус.
— Вот видишь, Юра, — с некоторой издёвкой заметила Лариса. — А мы ни хрена в этом не понимаем: нам, что Пьяццолла, что Дунаевский, одно и то же. Пойдём, Катерина.
Юрий Романович приподнял свои пышные брови, когда увидел меня в постели; он тут же поменял хищное выражение лица на снисходительное, протянув мне свою холёную пухленькую ладонь, — маникюр у него, конечно, был безупречный, и даже ногти были покрашены бесцветным лаком.
— Здравствуйте, молодой человек. Не разбудил?
— Не беспокойтесь, меня уже давно разбудили, — ответил я, слегка перекатывая костяшки его мягонькой ладони.
— Юра, — представился он.
— Эдуард.
— Очень приятно.
— И мне.
Возникла тягучая пауза, которую прервал неожиданный стук в дверь…
— Войдите! — крикнул я, слегка встрепенувшись.
