Меня поразила небрежность, с которой она говорила о наших семейных отношениях, словно речь шла о приготовлении рагу. Литвинова всегда отзывалась о мужчинах не очень лестно и вела себя довольно авторитарно: в каждом её слове звучала неприкрытая ирония, интонация голоса была повелительной, а повадки — царскими. На меня она вообще смотрела как на пустое место. По-моему, она даже не знала, как меня зовут.
— Очень просто давать советы, — заметил я, снисходительно улыбаясь, — когда у Вас такой богатый жизненный опыт. Я тут недавно смотрел Ваше интервью, а потом ещё прочитал в каком-то жёлтом издании, что Ваш первый муж, которого Вы очень любили, был наркоманом и уголовником и что у него за спиной было две ходки.
Она смотрела на меня удивлённым взглядом, словно хотела спросить: «У тебя что, голос прорезался, чепушила?»
— Вы, — продолжал я, — тащили этот камень восемь лет.
— Семь, — поправила меня Литвинова.
— С иглы его снимали. Нянчились с ним, как с ребёнком, пока он не умер от передоза. Вместе с ним выпивать начали, поэтому в Вашей биографии так мало достойных ролей. Этот камень утащил Вас на самое дно, но Вы не жалеете об этом и не раскаиваетесь в своей глупости. По крайней мере, я не заметил с Вашей стороны даже тени смущения. Мне показалось, что Вы считаете подобный опыт полезным с экзистенциональной точки зрения. Именно проходя через такое горнило, душа актёра становится прекрасной амфорой. А теперь Вы с такой лёгкостью даёте людям советы, словно Вы — семейный психолог.
— Эдуард! — крикнул Карапетян. — Не нужно хамить! — Я даже головы не повернул в его сторону, потому что не мог оторвать взгляда от её тёмно-синих глаз.
— Послушайте, молодой человек, — сказала она совершенно спокойно, и холодная улыбка застыла у неё на губах. — Именно с высоты своего жизненного опыта я позволила себе давать советы молодой женщине, потому что не считаю подобные отношения перспективными. Тем более давеча Вы мне сказали, что не любите жену и что не собираетесь ничего менять. Вы расписались в полной несостоятельности — так зачем эту комедию ломать?
— Что Вы сочиняете? Я просто был в хлам.
Она нервно рассмеялась, и все присутствующие поддержали её, а я почувствовал себя в этой компании изгоем. Опустошив бутылку пива до последней капли, я поставил её на край стола и отправился в бильярдную. Их общество было для меня противопоказанно; тут же вспомнилось Филатовское: «Сукины дети!»
Когда я проходил мимо соседнего столика, из-под него вылезла нога в белом ботинке — я запнулся об неё и чуть не упал…
— Эдуард, будь добреньким… — послышался чей-то сдавленный шёпот.
Я заглянул под зонтик и обнаружил там Калугина. Я его сперва не узнал, поскольку он выглядел непривычно в светлом костюме из благородного льна, в белых мокасинах, в элегантной фетровой шляпе, и, честно говоря, я даже потерял дар речи.
— Присядь, — предложил он повелительным тоном.
— Ты чё так вырядился? — спросил я, усаживаясь рядом с ним; потом внимательно его рассмотрел и не смог сдержать улыбку. — Ну прямо настоящий фраер! Я даже представить не мог, что у тебя есть шляпа. Ты знаешь, тебе только розочки в петлице не хватает. — И я уже во всю смеялся, украдкой смахивая слезу.
— Ну хватит потешаться, — шёпотом попросил он и почему-то тревожно оглянулся по сторонам…
В это время московская богема готовилась к отплытию в ночной «круиз»; у капитанского мостика топталась официантка, записывая в блокнот гастрономические и алкогольные пожелания команды. В лучах заходящего солнца их лица порозовели и глаза светились неутолимой жаждой. Андрей долго смотрел в их сторону, а потом его блуждающий взгляд вернулся ко мне, и только после этого я понял, что он совершенно пьян.
— Ты знаешь, что меня удивляет? — спросил он слегка заплетающимся голосом, и, не дождавшись моего ответа, продолжил с некоторым восхищением: — Твоя наглость и полное отсутствие комплексов. Ты настолько увлечён собой, что не видишь вокруг себя людей. Ты просто идешь по ногам без всякой задней мысли.
Я поморщился и тряхнул головой.
— Нажрался?
— Ну-у-у, есть немного, — скромно ответил он, и личико у него стало отрешённое, как у младенца, который сидит на горшке.
Потом он сбил шляпу набекрень и продолжил назидательным тоном:
— Я тут слушал, как ты Ларису Ивановну воспитываешь… — Он наморщил лоб, собрал брови в кучу, и щёки его угрожающе раздулись.
— Нет, уж позвольте… — начал было оправдываться я, но он переехал меня, даже не слушая аргументов:
— Откуда в тебе столько наглости? Кто ты такой? Кто? — Он обжигал моё лицо перегаром, с возмущением выдыхая слова. — Ты пьёшь с ней за одним столом, разговариваешь с ней на равных, а я даже не могу подойти, чтобы взять этот грёбаный автограф. У меня ноги подкашиваются, сердце замирает, подмышки мокнут… Я раньше об этом даже мечтать не мог, и вот она — совсем рядом. Что мне делать, Эдуард?
— Ты чё молотишь, Андрюха? Умом тронулся?
Он тряхнул головой, словно решаясь на подвиг. С него слетела шляпа, но он даже не обратил на это внимание.
