— Мы постоянно рассуждаем о том, что первично, а что вторично, — продолжал я. — Мы ко всему подходим со своим мерилом и каждого человека пытаемся запихнуть в прокрустово ложе наших критериев. Но между тем в этом мире всё взаимосвязано, и многие явления существуют комплементарно. Не нужно всё дифференцировать, потому что главная ценность нашего мира заключается в многообразии форм. Противоположные явления, такие как плюс и минус, добро и зло, тепло и холод, свет и тьма, уравновешивают друг друга, и это приводит к балансу. По отдельности они губительны, а сообща составляют жизненное пространство.
— Подожди, Эдуард! Подожди! — опять завёлся Агасян (я заметил, что в конце съёмок он стал крайне раздражительным). — Ты хочешь сказать, что не надо бороться со злом? Что не надо бороться с преступностью, с коррупцией, с человеческой подлостью?
— Надо. Обязательно надо бороться. В этом и заключается смысл моей жизни… — Я сделал короткую паузу, прихватив пальцем немного красной икорки. — Но победить зло невозможно. Не я так решил — так устроен мир. Люди сбежали из Эдема, потому что там было
— Молодец, Эдуард! — воскликнул Паша, радостно потирая руки. — Ну прямо в точку попал! Может, всё-таки накатишь?
— Разливай, — махнул я рукой и продолжил: — А что касается искусства, то я считаю, что оно должно отражать реальность, слегка корректируя её вектор в позитивном направлении. Настоящее искусство должно быть от Бога, и оно должно направлять людей к Богу. Оно должно мотивировать к созиданию, а не супротив — к разрушению и уничтожению самого себя. Ну а жизнь в свою очередь должна являться источником сюжетов, образов и вдохновения для творческих людей. Они не отделимы друг от друга — искусство и жизнь. А вы копья ломаете на пустом месте.
— Давайте лучше выпьем! — радостно воскликнул Павел. — Мне уже давно не было так хорошо, как сегодня. Я рад, что встретил таких интересных людей. — Мы начали чокаться, а Паша всё приговаривал: — Давайте, ребятушки… Давайте выпьем.
Мы выпили. Председатель перевёл дух, вытер губы тыльной стороной ладони и слегка приобнял режиссёра за плечо.
— Юра, без обид, — сказал он и очень ласково добавил: — Братишка, я уважаю твоё мнение, но меня ведь тоже не пальцем делали.
— О чём ты говоришь, Павел?! — воскликнул Агасян. — Это я погорячился. Орал как резанный. Посылал тебя по матушке. Это ты меня прости. Нервы что-то совсем разболтались.
До самого утра кипели споры. Юра и Паша, два непримиримых антагониста, ещё не раз сталкивались лбами, как два горных козла, и мне даже пришлось их растаскивать, когда они начали хватать друг друга за грудки. Если в России за одним столом собираются люди разных политических взглядов, это чаще всего заканчивается потасовкой или как минимум разговорами на повышенных тоннах.
— Павел! Меня восхищает твой эклектичный разум! — перебил Юрий Романович путанные и долгие рассуждения председателя о том, что нашу страну спасёт от полного крушения только диктатура народа во главе с сильным лидером и что всех либералов нужно поставить к стенке пока не поздно; а ещё на полном серьёзе он говорил о том, что если бы сейчас из гроба поднялся товарищ Сталин, то за ним опять пошёл бы весь народ.
— Что ты подразумеваешь под термином «диктатура народа»? — спросил Юрий Романович и сам же ответил, не позволив председателю даже открыть рот: — Это когда быдло опять будет расстреливать нормальных людей? Это когда «чёрный ворон» опять будет кружить по дворам, собирая свою добычу? Это когда опять появится клеймо «враг народа», которое будут выжигать всем инакомыслящим?
— Ну зачем ты кидаешься в крайности? Я просто хотел сказать, что должна быть диктатура закона и что народ должен обеспечивать законность, а не какие-то там… продажные чиновники. Диктатура народа — это и есть самая настоящая демократия… — пытался выкручиваться Паша, но режиссёр был неумолим:
— Паша! Опомнись! Народ не может обеспечивать законность! Этим должны заниматься
— Но был же в Советском Союзе народный суд, — парировал председатель, ехидно улыбаясь, и мне было совершенно ясно, что он потешается над режиссёром, валяет дурака, намеренно затягивает его в очередную дискуссию. — Там какие-то фрезеровщики сидели по бокам, да и сама мамка ничем от них не отличалась… И прокурор приезжал в суд на трамвае, и адвокат не носил костюмы от Армани… Ты понимаешь, Юра, народ был везде, простой народ, а сейчас как у Гоголя — одни свиные рыла.
Юрий Романович все принимал за чистую монету и поэтому злился от души:
— То есть ты хочешь сказать, что в «совке» была народная власть, справедливая и гуманная?
— В «совке», Юра, нельзя было дать на лапу прокурору или следователю и сквозануть из тюрьмы. В то время было так: совершил преступление, значит по-любому будешь сидеть, потому что закон был превыше всего… А сейчас на нарах маются только те, у кого нет денег.
