— Анечка, не кури, пожалуйста, в номере, — попросила Валентина, и мы вышли на балкон; я тоже закурил.
— Ты только Ленке не говори, — сказала Аня, придав голосу интимную интонацию, — а то она расстроится.
— Я нем как рыба, — пообещал я.
— Короче, он в Тагил собрался… Представляешь? Говорит, мол, заблудился я в ваших ебенях… Домой хочу, к маме… Маменькин сынок! Я всегда знала, что на него нельзя положиться!
Из комнаты послышался строгий голос:
— Анюта, мы чай пить будем?
— Сейчас! — довольно резко крикнула она и услышала в ответ:
— Анюта, не хами. Ты сама пригласила нас в гости, вот и веди себя как хозяйка.
— Как будто чаю отродясь не пили, — прошептала Аня и тихонько хихикнула.
— На долго? — спросил я, мотнув головой в сторону открытой балконной двери.
— На две недели, — с нескрываемой грустью ответила Лагодская и затушила сигарету в пепельнице.
— А как ты думаешь, что с Андрюхой случилось?
— Мне кажется, ему капусту рубить надоело. Эти бесконечные репетиции. Работа без выходных. Ты же знаешь, мы молотим по всему побережью, а он настоящий лежебока, лентяй… У него же все развлечения — только в горизонтальной плоскости.
— Аха, вот и я подумал, как-то тихо стало за стенкой.
— Ну прекрати, Мансуров, — смутилась Аня, игриво ущипнув меня за плечо.
— Две недельки отдохнёте друг от друга, а потом всё вернётся на круги своя.
— Сомневаюсь, — парировала она. — Ты бы видел его глаза… С ним что-то случилось после приезда москвичей… И особенно… — Она слегка запнулась. — … вся эта история с Медведевым. Он очень расстроился, что Серёга покидает коллектив. Они же с юных лет гастролировали вместе: «Гномы», «ХАОС», «Югра»… А тут вдруг нарисовался этот Юрий Романович.
— Андрюша ещё маленький, глупенький, — продолжала Лагодская. — Он не понимает, что жизнь состоит из компромиссов… Что не бывает в жизни абсолютной любви, дружбы… И абсолютной правды тоже нет… У каждого она своя.
— Аню-ю-ю-та, — послышалось из комнаты, и скрипнула кровать.
— И чем раньше он это поймёт, тем лучше будет для всех, — сказала она и промурлыкала в адрес своих «недалёких» родственниц: — Девочки, я иду-у-у-у.
Когда я остался на балконе один, то некоторое время молча любовался пожелтевшей платановой аллеей на фоне синего небесного купола и вновь подумал о том, что в Тагиле уже — глубокая осень, с моросящим нудным дождём и свинцовым небом, и люди, промокшие, серые, нахлобученные, едут в грязных автобусах по утрам на комбинат, где они оставляют своё здоровье, надежды и мечты, постепенно превращаясь в биороботов, которые не чувствуют даже усталости. Не люблю этот город, но при этом не могу без него жить. Чувство ностальгии тащит меня назад и всегда заставляет возвращаться туда, где я никогда не был счастлив. Почему? Как это работает?
Хотя великий русский поэт уже давно ответил на мой вопрос:
Два чувства дивно близки нам,
В них обретает сердце пищу:
Любовь к родному пепелищу,
Любовь к отеческим гробам.
С первого взгляда Оленька и Валентина производили приятное впечатление: они показались мне слишком правильными и целомудренными. Примерно такой же была Мансурова, когда мы с ней познакомились, — сущий ангел во плоти, — но бомонд и совместная жизнь с таким безнравственным человеком, как я, слегка подпортили эту милую девочку. Если учитывать, сколько шлюх я перетаскал в нашу супружескую постель, то остаться невинной она не могла по определению: «да прилепится человек к своей жене и будет одной плотью». Ленка всё знала, или как минимум чувствовала, поэтому характер её с годами портился и она в каждом моём поступке видела какой-то подвох. Невозможно изменять своей «второй половинке» без последствий — это как пить без последствий для печени.
В то утро со мной случилось какое-то странное умопомешательство: я захотел этих «монашек», и это было как обухом по голове. Как дьявол алчет совращения праведника, так и мне хотелось увидеть в их глазах признание или хотя бы искорку вожделения в мой адрес.
Когда мы пили чай с круассанами, я слушал их наивный детский лепет с восхищением. «Наверно, так поют райские пташки», — подумал я, любуясь их очаровательной мимикой и неповторимыми ужимками. Они болтали о всякой ерунде, но я не мог оторвать от них глаз, настолько они были прелестны. Аура чистоты и свежести сияла вокруг этих женщин, и я поймал себя на мысли, что завидую их мужьям: «Они не ведают ревности и прочих душевных мук. Они любят их по-настоящему — без горького привкуса разочарования. Наверно, о таких девушках мечтал Борис Альтман, когда собирался ехать в глубинку на поиски будущей жены». Впервые я завидовал кому-то чёрной завистью, ибо это чувство никогда не было мне свойственно.
Особенно мне импонировала их естественная красота, словно они никогда в своей жизни не пользовались косметикой, а волосы мыли колодезной водой, а ещё мне нравилась их сдержанная пуританская манера поведения: «Что вы, что вы! Мы не пьём водку!» или «Молодой человек, извольте не выражаться! Мы же не в борделе!»
