Монотонно пульсировал фонарь в слоях белёсого дыма, символизируя угасающее сердце, и когда всё закончилось, в том числе и музыка, фонарь моргнул последний раз, и кабак погрузился в полную темноту. «По всей видимости, этот мальчишка навалился на неё всем телом и, возможно, засовывает ей в рот свой поганый язык», — мелькнуло у меня в голове, но это не вызвало ревности, а только лишь — чувство брезгливости. В этот момент публика взорвалась восторженными аплодисментами, а мне захотелось уйти.
Ирина и Анюта в тот памятный вечер сидели недалеко от нашего столика. Мы постоянно переглядывались, перемигивались, и они беззастенчиво строили мне глазки. Выглядели они до безобразия сексуально: плотно облегающие платья подразумевали отсутствие нижнего белья. Ирина представляла собой античную статую Афродиты: её чрезмерно выпуклые формы были слегка декорированы атласным шёлком. Волна неподдельного интереса пробегала по залу и мужички начинали ёрзать на своих стульях, когда она проходила между столиков, отбивая ровный шаг каблуками и покачивая тяжёлыми бёдрами, — это было зрелище не для слабонервных.
Я помню, как несчастный Квазимодо в очередной раз подошёл к ней, чтобы пригласить на танец. Он церемонно наклонил свой бритый калган и натянуто улыбнулся, — лицо у него было таким сосредоточенным, словно он пытался продеть ниточку в игольное ушко. Ирина в этот момент строила мне глазки и улыбалась очаровательной улыбкой, постукивая длинным пунцовым коготком о край фужера. Когда он появился перед ней (большой неповоротливый «сугроб» во всём белом), она вздрогнула и посмотрела на него с неприязнью (как смотрят на официанта, который принёс огромный счёт за банкет), решительно мотнула головой (мол, никуда не пойду), после чего этого бедолагу аж перекосило и он растворился в темноте словно приведение. Мне почему-то стало его жалко, как маленького ребёнка, которому дали пинка под зад вместо конфетки.
И вот часы пробили полночь — мои прелестные Золушки обернулись толстыми пьяными бабами в аляповатых нарядах из ситчика. Их вздёрнутые носики превратились в поросячьи пятаки. Их возбуждённые физиономии лоснились от пота, и что-то резкое, неприятное появилось в них, словно это были уже не люди, а зловещие карикатуры.
А потом им принесли жаренную свинину на рёбрышках, с запечённым картофелем, и они начали довольно активно обсасывать белые полированные кости, что не могло не вызвать у меня чувство глубокого отвращения, но в то же самое время я не мог оторвать глаз: с некоторых пор уродство стало для меня более привлекательным, нежели красота.
— Вы так аппетитно кушаете, — сказал я, с умилением глядя на них, — что мне захотелось стать вегетарианцем.
Облизывая жирные губы, Оленька посмотрела на меня взглядом, означающим
— Ну что, тебе ещё не надоела такая жизнь? — спросил он.
— Надоела! — ответил я с вызовом. — Но у меня осталось ещё чуточку терпения.
После туалета я не вернулся к сёстрам, а упал на кожаный диванчик рядом с Ириной и Анютой. Они обрадовались и дружно защебетали:
— Это что за деревенщины? Те самые матрёшки? Такие смешные, размалёванные…
— Цыц! — рявкнул я. — Зато они прекрасно воспитаны, как мамзельки из института благородных девиц.
— Ты им поэтому водочку подливал в шампанское? — спросила Ирина.
— Прямо эдакий стюард, — с ехидной улыбкой заметила Аня.
— Мужчина спаивает женщину только с одной целью… — добавила Ирина.
— Ой, недоброе ты замыслил, Эдуард! — крикнула Анюта.
Я смущённо улыбался и всё отрицал.
— Кошмар! — не могла успокоиться Аня. — Где она прикупила это ужасное платье?
— Не ломай голову, — ответил я. — Она его сама сшила, а выкройку взяла из «Бурды».
В это мгновение кабак погрузился в темноту, а на сцене в дымчатом облаке света появилась полуобнажённая девушка. Это была Марго — самая великая блудница и самая великая стриптизёрша в мире. Она была отполирована южным солнцем до шоколадного перламутра. Её безупречное тело было усыпано разноцветными блёстками. На голове распустилась «мангровая» копна дредов. Они были словно обугленные, и даже казалось, что с них осыпается пепел. Она обвивала шест, как чёрная мамба, сверкая своей искусственной «чешуёй» в лучах софитов. Она была неистовой
Когда изгалялась Марго (или Ритуля, как её называли в шоу-балете «ХАОС»), мужики прекращали жрать и начинали с нескрываемой похотью пялиться на сцену, но у меня в этот момент возникали какие-то противоестественные чувства: соленый комок подкатывал к горлу, когда я становился свидетелем этого откровенного перфоманса. Я замирал до кончиков волос, охваченный ужасом и восхищением, и для меня всё это не было реминисценцией блуда, а, скорее всего, являлось криком её души, вывернутой наизнанку под «Clubbed to Death», — вот что меня притягивало по-настоящему, а не только выпуклости её молодого тела и бурлящая воронка между ног.
