— Хорошо. Я отойду от неё и даже сделаю вид, что в упор её не вижу, но завтра на пляже она ко мне подойдёт, а не к тебе, и будет со мной флиртовать. — Мне хотелось добавить в конце фразы «дубина стоеросовая», но я не решился.
— А может, мне в песок зарыться? — продолжал я, повышая градус назидательного тона, а он в это время смотрел куда-то вдаль, словно бронзовое изваяние. — Собрать чемоданы, уехать домой?
Он молчал и даже ни разу не моргнул. Он ждал, когда иссякнут мои слова.
— Ты же понимаешь, что она тебя не любит, — вкрадчиво произнёс я. — А это безнадёжно… Ты пойми, Лёха, что у баб множество путей к нашему сердцу: и через желудок, и через гениталий, и через душу может пролезть, и через мозги просочиться… А у нас нет ни одного варианта, ни единой возможности, если того не захотят на небесах. Женщины выбирают мужиков, а мы в этой игре лишь разменная монета.
— Полюбит, — уверенно ответил Алексей, не поворачивая головы в мою сторону.
— Я никогда не понимал таких ребят…
— Каких?
— Которые выхаживают тёлок любой ценой, а потом рогами цепляются за трёхметровый габарит.
— У меня не забалуешь.
— Ты уверен, что
— Короче, давай так… — Он повернулся ко мне своё квадратное лицо и положил на меня такой невыносимо тяжёлый взгляд, что я заёрзал на лавочке, как вошь на гребешке. — Я сам разберусь с этим, а от тебя требуется только одно: займись Анькой, сделай вид, что ты от неё без ума… В конце концов трахни её. Девка-то хорошая. В том смысле, что отзывы очень хорошие от наших ребят. И руками, и ротиком, и попкой своей маленькой такие фокусы вытворяет — никто больше двух минут продержаться не может.
Меня чуть не вывернуло от этих слов.
— А ты в курсе, кто у неё муж? — спросил я.
— Я даже лично его знаю. Реальный пацан. Клёвый. Но эту суку он распустил.
— Вот тебе и пример… Это как вода — в любую щель просочится.
— Для таких, как Аня, секс — это наркотик, ради которого они рискуют всем, даже собственной головой… Но Иринка… она… по-другому воспитана… У неё — иудейские корни… Она… знает себе цену. — Когда он это произносил, на его лице появилось некое подобие наивной детской улыбки.
— Любая шлюха знает себе цену, — парировал я довольно жёстко, но он ничего не ответил, а лишь устало прикрыл глаза.
Вновь повисла бесконечная пауза, и у меня появилось ощущение, что он берёт меня измором.
— Я давно искал такую женщину, — произнёс он. — Тем более она еврейка, а это значит, что она будет идеальной матерью для моих детей.
— Ты что — еврей?
— Да, в некотором смысле.
— Раньше вы так легко не признавались.
— Раньше это было клеймо, а в наше время звучит как пароль.
Я не совсем понял, что он хотел этим сказать, но не стал педалировать эту тему, потому что мне хотелось быстрее закончить этот неприятный разговор. У меня даже поднялась температура, настолько этот человек был для меня токсичен.
— Ладно, Лёха… Я тебя вполне понимаю. Уважаю твои чувства и сделаю так, как ты сказал.
Он встал с лавочки и протянул мне руку. Мне показалось, что это было искренним жестом.
— Я знал, что ты нормальный пацан, — сказал он и, тяжело ступая, двинулся от меня прочь.
Я понял, что этот разговор дался ему с трудом. Обычно он пользовался другими методами и по жизни редко прибегал к дипломатии. Я смотрел, как он уходит, как вздрагивает его могутная спина при каждом шаге, как он поводит при ходьбе квадратным черепом, как слегка сутулится, косолапит, — и заметил, что нет уверенности и силы в его шаге, в его словах и в его поступках. Он был явно не здоров, и я тогда подумал: «Этой болезни подвержены все без исключения. Когда приходит любовь, ломаются даже такие крепкие механизмы, как Лёха».
Моя неистовая любовь — моя сладкая боль — ожидала меня в Тагиле, но я боялся туда возвращаться, или точнее сказать — не торопился. Я обманывал себя и жену пустыми обещаниями, хотя понимал неизбежность моего возврата. Здесь, у Чёрного моря, я слегка забылся, успокоился, регенерировал, как ящерица, отрастив новый хвост, и даже другие женщины в моём восприятии стали приобретать заманчивые формы. Уже без скуки и отвращения я смотрел на бледный восход, без страха и дикого сердцебиения любовался кровавым закатом, с робкой надеждой заглядывал в будущее… Но именно там, в будущем, зияла чёрная пугающая дыра.
Алексей скрылся из виду, а я пошёл собирать цветы. Уже тогда, ползая по краю клумбы, я отчётливо понимал всю бессмысленность этой затеи, но тем не менее я надёргал целую охапку белых хризантем, у которых лепестки были прозрачные и нежные, как папиросная бумага. Не было желания возвращаться в клуб, поскольку не хотелось встречаться с Калугиным и видеть в его глазах отражение собственной глупости, не хотелось ещё раз пересекаться с Алексеем, сидеть с Анютой и Ириной за одним столом, и уж тем более совершенно не хотелось видеть сестрёнок, но я поплёлся туда, только ради моей жены. Мне просто захотелось подарить ей этот чёртов букет. Вот такая возникла прихоть.
