— Я тебе, Андрюша, так скажу: вся моя жизнь была войной, с самого детства, и эта скрытая война давно идёт на земле. Я окунулся в это противостояние, как только пришёл в детский садик, а потом была школа, пионерские лагеря, дворовые разборки, кабаки… Ну а в конце восьмидесятых наша страна окунулась в омут гражданской войны. Столько повылазило нечисти, столько было пролито крови на улицах наших городов. Это была всё та же война добра со злом — война, которая продолжается уже тысячи лет и которая когда-нибудь закончиться Армагеддоном.
— Ты, наверно, думаешь, что стоишь на стороне добра? — спросил он с некоторой иронией.
— Первого человека я убил, когда мне было семнадцать, — продолжал я, оставив его вопрос без ответа, а он внимательно меня слушал, и на лице его не осталось даже тени сомнений; он понимал, о чём я говорю, потому что сам прожил такую же жизнь. — Я ни секунды не раскаивался, что совершил это убийство. Во-первых, это была самооборона, как и во всех остальных случаях. Во-вторых, эта была конченная тварь, вся сплошь покрытая блатными наколками, и во всех остальных случаях это были такие же нелюди, которым туда и дорога. Если бы мне дали возможность прожить свою жизнь заново, я бы поступил точно так же.
— Андрюша, откуда на земле столько подонков?! — спросил я с надрывом. — Ведь все когда-то были детишками, учились в школе, читали сказки о богатырях, которые воюют с нечестью. Как они потом выходят на эту кривую дорожку с кистенём? Убивают людей? Насилуют женщин, детей? Что за метаморфозы происходят с ними в период полового созревания? Откуда берётся столько безотчётной злости?
— А бесы, по-твоему, зачем? — с улыбкой спросил Калугин.
— Я считаю, и, между прочим, батюшка думает точно так же, — соврал я, — что добро должно быть с кулаками. Мы, нормальные люди, должны отстаивать свои духовные ценности, а так же защищать своих женщин и детей от этих варваров.
— Разговаривать с ними бесполезно! — заорал я, наполняясь лютой ненавистью к тем
— А тебе не кажется, Эдуард, что ты слишком много на себя берешь? Не боишься, что пупок развяжется? — спросил Калугин.
— Ой, Андрюша, я понимаю, куда ты клонишь. Ты уповаешь на судебную систему? Она не работает: зверю, который убил тридцать человек, дают возможность жить до конца дней своих за счёт государства. Ты оглянись вокруг: в нашей стране самые преуспевающие люди — это бандиты, у которых руки по локоть в крови, или казнокрады, которые обирают инвалидов, бюджетников, пенсионеров. Где справедливое возмездие для них? Нет! И никогда не будет! А может, ты уповаешь на Божий суд? Так и это вилами по воде писано. Мне иногда кажется, что каждый просто отыгрывает свою роль перед Богом. Виноватых вообще не будет.
— Неправильно это всё, — чуть слышно сказал Андрей. — Каждому воздастся, а иначе зачем тогда жизнь, если это просто постановка, спектакль?
— Иисус хотел, чтобы мы научились левую щёку подставлять, — продолжал он, воодушевляясь с каждым словом. — Таким образом он хотел остановить циркуляцию зла на планете, то есть действие злом, противодействие злу, око — за око, зуб — за зуб, и так до бесконечности, пока все не сдохнут. А ты призываешь убивать тех, кто не соответствует твоим критериям. Хорошо. А если завтра такой же инквизитор на тебя пальцем укажет и кинет в толпу: «Рвите его, падлу!» Что тогда делать будешь?
— Ну-у-у, я думаю, что мы как-нибудь с ним договоримся.
Калугин громко расхохотался.
— Знаешь, что я думаю, Эдуард? Что эту землю нужно чистить от таких, как ты. От вас — всё зло.
Я вяло улыбнулся его шутке и произнёс примирительным тоном:
— Спорить бесполезно. До истины всё равно не докопаться. Любой вопрос превращается в дилемму.
В этот момент Калугин выпал из моего поля зрения, и я словно разговаривал сам с собой, глядя на мерцающий лунный след, поделивший глянцевитую поверхность моря пополам, и сияющее пятно в ночном небе. Я помню, что меня не покидало чувство абсолютного одиночества: мне казалось, что вокруг меня нет людей — одни голограммы — и что наша жизнь — это сплошная иллюзия, сон, который я вижу в одиночку. Я даже не чувствовал в тот момент, что рядом со мной находится человек и участвует в разговоре. Ещё раз повторяю: я как будто разговаривал сам с собой.
— С нами играют как с малыми детьми. Нас постоянно путают и водят за нос, — бормотал я, не обращая никакого внимания на Калугина. — Шлёпают по плечу… Эй, дружок! Ты оборачиваешься, а там уже никого нет… А тебе уже дают хорошего пинка под зад… Эй, парень! Куда ты смотришь?! Вот так и вертишься всю свою жизнь.
Я перевёл дух и продолжил:
