Пристанище пилигримов полностью

В левое подреберье врезалась острая боль. Колени словно выкручивало вокруг собственной оси. Мощная мотивация, вызванная лошадиными дозами норадреналина, отпустила меня после первого броска, и я начал понимать, что через несколько часов моя жизнь войдёт в крутой поворот, а может быть, свалится в кювет, раз пять перевернувшись через крышу. Только Богу одному известно, чем закончится эта схватка. Но я не один — я чувствую за спиной целый легион, во главе которого стоит мой Ангел-хранитель. Зло на этой планете никогда не победит.

Я задумался: «Если меня так просто вывели на этого человека, то это означает лишь одно, что Господь готовит для него возмездие и я в Его руках карающий меч. В противном случае я бы никогда не нашёл Бурегу и он бы ещё долго бегал по этой земле».

«А если Господь хочет твоей крови? — услышал я внутренний голос. — Ты ведь тоже немало накосячил, дружок… Или ты считаешь, что твоё дерьмо пахнет фиалками?»

«Ну значит так тому и быть, — ответил я. — По-любому эта встреча состоится».

Я достал из кармана ветровки выкидной нож, надавил на кнопку, и подпружиненное лезвие выскочило из корпуса, обнажив очень простую суть: у каждого человека есть своё предназначение, и в пределах высшей целесообразности не существует таких понятий, как добродетель и зло, потому что чёткой границы между ними нет, а значит нет конкретных определений, имеющих математическую точность.

Каждый человек (каждый субъект) судит об этом в зависимости от своего положения в системе координат, которая простирается между абсолютным злом и безусловным добром, а значит основным мерилом этого понятия является его представление, то есть вещь крайне ненадёжная.

Я бы сказал по-простому: каждый человек на земле является частью огромного пазла, суть которого мы не понимаем и не можем его увидеть в силу приземлённого мышления. Добро и зло — это краеугольные камни философии «плоскатиков». На самом деле есть только промысел Божий, в рамках которого существует каждый индивидуум: кто-то проживает относительно спокойную жизнь, не совершая преднамеренного зла и не отличаясь особой добродетелью; кто-то, ведомый личными демонами, убивает, грабит, насилует детей и женщин, а кто-то, назначенный свыше, чистит эту землю от подобных тварей и при этом калечит свою душу, обагряя руки кровью. Но не разбив яйца — не приготовишь омлет.

Мы не выбираем, в какой духовной ипостаси будем существовать, поэтому люди редко отклоняются от своей орбиты, но в некоторых случаях из шлюхи может получиться верная жена, алчный мерзавец станет филантропом, алкоголик — трезвенником и прекрасным семьянином, убийца — священником, но и в этом тоже заключается промысел Божий. У Всевышнего для каждого есть план, и даже такие ублюдки, как Сашка Бурега, существуют согласно этому плану, но, судя по всему, время его закончилось, если я знаю, как его зовут и где находится его лежбище. Случайностей не бывает — это всегда чудесное вмешательство Бога. А наша жизнь — это продуманная шахматная партия, в которой мы всего лишь фигурки.

Я переломил нож, сунул его в карман, и мои сомнения ушли, как вода сквозь пальцы. «Я знаю, чего хочет от меня Господь», — прошептал я.

Мысли мои путались, перекликая друг друга, и я уже не контролировал их, и уже не понимал, где звучит мой голос, а где чужие голоса. Мне казалось, будто моя черепная коробка — это большая коммунальная квартира, в которой мне принадлежит всего лишь маленькая комнатушка, а вокруг меня обитают шумные соседи: они что-то перетаскивают, двигают мебель, хлопают дверями, топают по коридору и беспрестанно болтают, болтают, болтают… Их разговоры несутся со всех сторон — кого-то я слышу совершенно отчётливо, как будто они находятся в соседней комнате, кого-то невнятно, словно издалека. А вот сейчас из недр квартиры доносится ругань на итальянском языке: какая-то темпераментная парочка выясняет отношения. Почему на итальянском? Я ведь его совершенно не знаю.

Маргарита и Петрович затихли: наверно, им уже не о чем говорить, и они просто допивают бутылку. За окном, по высокой траве, стелет мелкий дождь… И вдруг побежали по горным вершинам грозовые раскаты, и небо треснуло над головой, словно фанера, и плеснули масло на раскаленную сковородку.

Я прикрыл уставшие веки и прошептал: «Хочу спать. Только спать и больше ничего. Как я устал от этой жизни. Как я устал от самого себя. Уснуть бы навсегда, только без сновидений. Не надо ни рая, ни ада. Не хочу никакого продолжения. Хочу, чтобы смерть была абсолютной и чтобы в итоге меня растащили на атомы».

Я словно вернулся в материнскую утробу, закутавшись в тёплое плюшевое одеяло. И вот уже мелькают какие-то картинки на внутренней поверхности век: распахнутое настежь окно и колышущаяся на ветру белая занавеска — то её выбрасывает наружу, то опять втягивает сквозняком в комнату. Я чувствую нарастающий ужас, но подхожу ближе, ещё делаю шажок и ещё…

— Эдуард… Эдик… Проснись!