После этих слов — а это была моя первая молитва — слезы хлынули из меня ручьём… Пляж был совершенно пуст, и никто не видел моих слёз, кроме одинокой чайки, которая прогуливалась по мокрому песку вдоль полосы прибоя, заложив крылья за спину.
Я рыдал и не мог остановиться, и даже не хотел останавливаться, потому что это были приятные слёзы, это были слёзы облегчения: я как будто освобождался от всей этой скверны, которая накопилась во мне за последние годы, да что там говорить — за всю мою жалкую и никчёмную жизнь.
Я сидел на холодной гальке, раскинув ноги в разные стороны, и размазывал сопли по физиономии. С моря подул холодный ветер, и я накинул капюшон ветровки на голову. Меня колотила мелкая дрожь, но я ещё долго не уходил с пляжа, до тех пор пока на небе не появились звёзды и над мысом не взошла бледная луна.
— Всё, — сказал я, достал платок, высморкался и отправился в отель; за спиной ласково мурлыкал прибой.
Когда я вернулся в номер, там уже отдыхала жена: она лежала на кровати, на высоких подушках, в лощёном халатике, с бокалом красного вина, и отрешённо пялилась в телевизор. На туалетном столике стояла уже неотъемлемая с некоторых пор бутылка «Каберне Совиньон». В воздухе парил благородный запах ментоловых сигарет.
Каждый вечер Елена Сергеевна выпивала, — это стало для неё нормой, — а иногда даже за обедом умудрялась пропустить бокальчик-другой. Богемная жизнь в Екатеринбурге не прошла для неё без последствий. К тому моменту она уже была зависима и любила выпивать в одиночку.
Когда я вошёл, аккуратно прикрыв за собой дверь, она посмотрела на меня таким равнодушным взором, словно я был стюардом, который принёс свежие полотенца.
— Привет, — робко сказал я.
— Ну ты и дрыхнешь, — вместо приветствия заметила она.
— Да-а-а-а, что-то меня… прямо… нахлобучило, — оправдывался я, поглядывая на тарелку с ужином; мне очень хотелось есть.
Не отрывая взгляда от телевизора, она спросила слегка раздражённым тоном:
— Ты можешь хотя бы мне объяснить, что с тобой случилось вчера? Что это было?
Я напыжился весь и молчал: мне чрезвычайно не хотелось затрагивать эту тему. Она медленно повернула голову и обожгла меня взглядом — я тут же потупил глаза в пол.
— О-о-о-о, я поняла, дружок… — Я не видел её лица, но по голосу было понятно, что она очень обрадовалась своему открытию. — Ко всем своим достоинствам… ты ещё и торчишь. Ну-ка покажи… Покажи-ка свои ручонки исколотые!
— Хватит дурака валять, — промямлил я и снял ветровку, оставшись в футболке с короткими рукавами; слегка протянул руки ей навстречу.
— Дурочку, ты хотел сказать.
Она внимательно изучила вены и откинула мою руку с таким видом, словно это была рыба с душком.
— Наркотики — это не моё, — оправдывался я.
— Что-то я не заметила это в Ёбурге, когда ты постоянно курил шмаль и нюхал кокс на халяву.
— Я ж за компанию.
— Где ты вчера был? Спрашиваю тебя в последний раз, — категорически заявила она, — а в противном случае ты будешь спать под дверью. Я хочу знать, что с тобой происходит.
— Лена, я что-то не пойму… Почему это для тебя так важно? — спросил я и добавил: — Потому что Калугин хочет сделать для себя какие-то выводы.
— Не приплетай сюда Андрея… Он тут ни при чём.
Она сделала глоток вина и продолжила меня нагибать:
— Пока ты мой муж, пока ты живешь в моём номере, я за тебя несу ответственность, и я хочу знать, что ты вчера натворил и чего мне ожидать в связи с этим.
— Я не стал его убивать, — вдруг выпалил я. — Мы разошлись мирно. С ним всё в порядке.
— Ты уверен?
— Я клянусь тебе здоровьем матери.
— Не клянись! — крикнула она. — У Людмилы Петровны и так нет здоровья!
— Ну тогда — своим, — прошептал я.
Я вышел покурить на балкон и мгновенно замёрз: ночь была очень холодной. Небо было чистым, прозрачным, а над головой висела бесконечная спираль Млечного Пути. Она словно затягивала меня в себя, и я даже почувствовал как отрываюсь от земли. В тот момент мне казалось, что меня
— Как ты себя чувствуешь? — спросила Мансурова тоном терапевта.
— Слабость, — ответил я.
— Я могу поменять билет… Оклемаешься и поедешь через неделю, — сухо предложила она.
Я задумался, пожал плечами…
— Спасибо, конечно, за одолжение, но я уже настроился ехать завтра… Во сколько поезд?
— В 18:00 прибывает на вокзал в Туапсе. Стоянка — десять минут. Калугин тебя отвезёт и посадит на поезд.
— И на этом всё? — с лёгкой иронией спросил я.
— Нет, не всё, — ответила Мансурова. — Следующим летом я приеду в Тагил и мы разведёмся.
— Надеюсь, чайный сервиз останется за мной? — с кривой ухмылкой спросил я.
— Конечно, — ответила Лена. — А вот квартиру придётся разменять, или ты мне выплатишь отступные — половину рыночной стоимости.
— Это сколько бабла? Тысяч двести? Я где я такие деньги возьму?
— Возьмёшь кредит, — жёстко ответила Мансурова.
— Вот тебе и на… — опешил я, и тут мне вспомнился разговор со Славой Гордеевым, который предрекал мне, что я один из первых возьму кредит; твою же мать, как в воду смотрел.
