Оглянувшись назад, на этих девчонок и мальчишек, я понимаю, что мне с ними уже не улететь: моя грешная жизнь держит меня, как ядро на цепи, и я волочу его за собой с невыносимым кандальным звоном. «Всё тщетно. Я погибаю. Меня уже нет», — вслух говорю я, и страшная боль опоясывает мою грудь — в ту же секунду я ловлю взгляд жены; её миловидное лицо становится по-мальчишески строгим, я бы даже сказал, напуганным… «Неужели мы расстаёмся навсегда?» — спрашивает она, чуть шевельнув губами.
И вот женский скрипучий голос из репродуктора объявляет посадку на рейс до города Краснодара. Я подхожу к столу с радостной физиономией и, подняв гранёный стакан, произношу заключительный тост:
— Ребятушки! Я желаю вам… никогда не возвращаться на эту землю. Валите отсюда! Бегом! Встали и ушли!
Все заулыбались и начали подниматься со своих мест.
— Эдуард, — услышал я томный голос и, повернув голову, встретился с плотоядным взором Оленьки Кустинской, — а Вы к нам когда подтянетесь?
— Я купил билет на тринадцатое августа, — сухо ответил я.
— Как будто на другое число не было, — буркнула Мансурова.
— Родная, ты забыла, какого числа я родился? Для меня тринадцатое мая — это красный день календаря. Я даже в рулетку выигрывал на число тринадцать.
— О боже, ты ещё и в рулетку играешь? — спросила Ленка, с укором взглянув на меня.
— Пороки не приходят в одиночку, — ответил я, стыдливо опустив глаза.
Прежде чем нырнуть в зону посадки, жена ластилась ко мне, словно кошка, и я чувствовал, как её колотит нервная дрожь.
— Я представляю, как эта сучка разозлится, — сказала она, ехидно улыбаясь, — как она закрутится волчком и будет кусать собственный хвост.
— Ты про кого..?
— Про эту жирную тварь!
— Я не понимаю, откуда в тебе столько злости, ведь вы были закадычными подругами. Какая чёрная кошка между вами пробежала?
Она посмотрела на меня расплывчатым взглядом и ничего не ответила. Тут же прижалась ко мне всем тельцем, положив голову на грудь. Она не умела и не любила врать, а если не могла сказать правду, то отмалчивалась — хлопала своими длинными ресницами и отводила глаза в сторону.
Но если ей всё-таки приходилось врать (например, по моей просьбе), то она начинала потеть, заикаться, задыхаться, покрывалась алыми пятнами, плела на пальцах невидимое макраме, а ведь многие женщины врут как дышат — от них правды под пытками не дождешься. Задумайтесь — почему? Да потому что хотят казаться лучше или хуже, чем они есть на самом деле. Мансурова не пыталась «казаться» — она была совершенно органичной и самодостаточной, поэтому никогда не врала и верила другим.
— Что случилось в мае? — не унимался я. — Почему ты вдруг решила уехать? Ведь у тебя было всё: деньги, признание, квартира.
Она спряталась у меня подмышкой, и я решил не развивать эту тему, поскольку имел некоторое представление о том, как закончилась её дружба с Шагаловой. Я смотрел сверху на эту белокурую маковку с тёмным пробором, на эти хрупкие плечи, и вдруг до меня донеслось, как она шмыгает носом…
— Поклянись, что приедешь ко мне, — потребовала она, не поднимая головы, и продолжила моросить жалобным тоном: — Ты мне нужен, несмотря ни на что… Ты, конечно, тот ещё крендель, но я знала, на что подписываюсь… Помнишь ментовской уазик? Я ведь тогда не шутила… Я слово держу и за базар отвечаю.
Я ласково погладил её по головке, и она подняла на меня свои мокрые воспалённые глаза.
— Что ты молчишь? — спросила она, а я смотрел на неё как зачарованный и не мог шевельнуть языком.
Я потерял дар речи, потому что был не в состоянии больше врать, — это было отравление собственной ложью.
И вот я медленно утопаю в её глазах, которые каждую секунду меняют цвет, как море перед штормом, перебирая все оттенки от бледно-голубого до пепельно-серого. Когда она перестаёт улыбаться, то во внешности её проявляются волевые черты настоящего бойца, от чего она становится похожа на задиристого мальчишку.
— Поклянись! — кричит она, и я вздрагиваю всем телом.
— Гадом буду, Ленчик! Можешь даже не сомневаться! — Бью себя кулаком в грудь, рву тельняшку, делаю жутко убедительное лицо.
— Девушка, заходите! — врезается в моё ухо неприятный женский фальцет, и я опять вздрагиваю; мои нервы на пределе, и я хочу только одного, чтобы это всё побыстрее закончилось.
— Вас только и ждём! — пищит девушка в синей униформе.
Лена смотрит на неё напуганным остекленевшим взором.
— Я не-не-не хочу никуда улетать, — произносит она, немного заикаясь, и вновь прижимается ко мне.
— Вы с ума сошли?! — напирает на неё служащая аэропорта. — Быстро в автобус!
Я обнимаю Ленку, да так что хрустит её позвоночник. Она задыхается в моих объятиях и хрипит сдавленным голосом:
— Береги себя. Не пей много. Не шатайся по ночам. А девушке в белом лифчике передай, чтоб держалась от тебя подальше. В следующий раз уже не отделается легким испугом.
Она вырывается, грубо оттолкнув меня; бежит к перронному автобусу и запрыгивает на подножку…
Я поднимаюсь в зал ожидания.
— Сто граммов «Финляндии» в гранённый стакан, — повторяю я свой обычный заказ.
